Песнь мятежной любви (СИ)

— Приятно познакомиться, — отозвался Родион низким певучим голосом с небольшой хрипотцой.
Речь внятная и чётко поставленная. Согласные, особенно «р» звенели, слетая с языка. Я подумала, что он вокалист — слишком запоминающимся и особенным голосом он обладал. И поймала себя на том, что мои уголки губ поползли вверх, чтобы вернуть ему улыбку. Конечно, я задавила глупое желание.
— Майя, — бросила я коротко и сердито, после чего подарила парню настороженный взгляд.
Тот моментально осадился и перестал улыбаться. Я заликовала, глупая. Не знаю почему, но ухмылочка Родиона меня раздражала. Зато когда он не улыбался, выглядел устрашающе серьёзно и старше своего возраста. Сейчас я дала бы ему лет двадцать шесть. Но без улыбки его лицо теряло пикантность, становясь обычным.
— Итак, прошу, — Леонид Федорович простёр руку в сторону подготовленного съёмочного места. — Не будем тратить время, Майя спешит.
— Да, конечно, — спохватился Родион и прошествовал мимо, поскрипывая кожей куртки и оставляя за собой шлейф запахов лака для волос, пудры и ещё чего-то приятного.
Когда он проходил, я отметила уверенность и вальяжность походки, а так же красивый профиль лица, хоть сейчас из бумаги вырезай.
— Проходите, Майя, — предложил фотограф. — Давайте сначала сделаем несколько кадров без гитары, согласны?
— Хорошо, — пожала я плечами, отставляя инструмент.
Родион встал под прожекторы. Освещённое ими, его лицо казалось ещё безупречнее. Обувь он не снял, а вот мои уличные боты чистотой не блистали — пришлось разуться.
Леонид Федорович взял камеру. Родион вёл себя расковано, а я занервничала, чувствуя нарастающую неловкость.
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Видимо, фотограф понял это и тут же распорядился, как встать. Надо отдать ему должное, руководил он грамотно, прорабатывал позу до мелочей, вплоть до наклона головы, постановки рук и направленности взгляда. В принципе поза оказалась не напряжная — мы с Родионом стояли спина к спине, я сложила руки на груди, он зацепил пальцы за ремень брюк, головы мы повернули друг к другу, а взгляды направили в противоположные углы.
Первая же вспышка ослепила меня, а после их стало ещё больше. Но спустя какое-то время я абстрагировалась от того, сколько человек смотрели на нас. Ну, стоят двое, фоткаются, что такого? Фотосессия заставила меня лучше понять работу фотографа, моделей и персонала этой сферы. Это действительно труд. Одна лишняя деталь, одно неверное движение — и кадр испорчен. Чтобы добиться идеального снимка, нужно сделать десятки, а модель должна стоять неподвижно. И это только кажется, что поза непринуждённая.
Затем Леонид Федорович поставил нас с Родионом лицом друг к другу, в «три-четверти», так он любил называть постановку полубоком. Мне нужно было смотреть из-под прикрытых век в сторону, а парню — на меня. Не знаю, за каким эффектом гнался фотограф, но он с успехом добился, что моё сердце ускорилось. Волнительно, однако. Я кожей чувствовала этот взгляд, как если бы Родион касался меня.
Я успела подумать: «на что я подписалась» — раз, «мои волосы задевают его лицо» — два, «это нарушение интимного пространства» — три, «я покраснела» — четыре. Чем сильнее я волновалась, тем больше чувствовала неловкость.
Но бо́льшим испытанием стал момент, когда нам пришлось смотреть друг на друга. Мысли сразу перепутались, а ноги задрожали. Не знаю, что особенного было во взгляде Родиона, но он словно душу из меня вынул, перетряхнул и засунул взъерошенную обратно.
Спокойно смотреть, как он самым наглым образом приязненно улыбался, было невозможно — хотелось улыбнуться в ответ, что категорически запрещалось и фотографом, и моими внутренними установками.
Улыбка как у бельчонка. Чёрт, даже сравнение выходило милым.
Фотограф выглядел довольным и то и дело восклицал, как хорошо получалось, хвалил нас, чем немало успокаивал меня, потому как я считала, что все шло отвратительно, и была близка к тому, чтобы всё бросить, развернуться и выбежать за дверь, сгорая от стыда.
 
Но потом я ловила взгляд Родиона, который будто тоже старался меня успокоить, и оставалась ещё на чуть-чуть. Но ни чем не выказывала благодарность — нечего тешить своё самолюбие за мой счёт. Всё-таки я оставалась ужасно скованной и сильно дёргалась оттого, что приходилось быть моделью. Ещё и Родион вгонял меня в трепет. Не нужно было даже касаться, достаточно просто стоять рядом.
А вскоре Леонид Федорович деликатно предложил мне опустить руку на плечо парня. Меня пронзила дикая неуверенность, а раздражение и досада подпёрли с обеих сторон. Я сглотнула и решила: «чёрт с вами». Сделала, как велел фотограф, и взмолилась, чтобы это быстрее закончилось.
Я могла прекратить съёмку в любой момент, но, видя какое удовольствие получал фотограф и как безропотно всё сносил Родион, уговаривала себя потерпеть. Сама же согласилась, отказаться сейчас будет непрофессионально.
Наконец, Леонид Федорович распорядился взять инструменты. Я расчехлила басуху, а Родион — чёрную матовую «стрелу».
Но не успели мы сделать и кадра, как дверь отворилась, и друг за другом вошли три девушки. Три, мать его, грации. Одна высокая, с офигенными каштановыми локонами, другая — длинная и худая как палка, с пышной копной блондинистых волос и миллиардом веснушек. Третьей девушкой оказалась Эми. Она первой увидела меня, и на её лице отразилось неподдельное и всепоглощающее изумление.
— Надо же! — проговорила она. — Мы её ждём, потеряли-обыскались, а она фоткается!
Голова закружилась, в ушах зашумело. Они меня потеряли? Подождите-подождите…
— Майя, что ты тут делаешь? — Эми вышла вперёд и огляделась.
— Как это что? — ответила я. — То, что ты мне и говорила. Я принесла басуху для модели, — я обернулась на Родиона. — И ты не всё сказала мне о съёмке.
— Басуху, да, — подруга растерялась. — Но вот же Нелли, — она указала на блондинистую. — Я для неё просила.
— Ничего не понимаю, — вдруг сказала та деваха, которая зашла первой. Она невежливо отодвинула Эми и прошла к фотографу. — Я — модель, назначенная на промо. Съёмка, что, уже началась? — она окинула меня убийственным взглядом.
Моё сердце рухнуло. Элементы мозаики встряхнулись как в подброшенном вверх калейдоскопе и сложились в целостную картину.
Я посмотрела на Эми и Нелли, для которой просили басуху, на Родиона, который оказался тут в то же время и на ту же тему, на недоумевающего фотографа и на девицу, настоящую заказанную модель. Я не без зависти наблюдала, как грациозно она двигалась, виляя бедрами не откровенно, а женственно и соблазнительно. То, как она откинула волосы на спину, как повела плечом, выказывало в ней профи и личность, знающую себе цену. Родион и она будут смотреться вместе потрясающе. Тот, кто организовал фотосъёмку, знал в этом толк.
Меня что-то болезненно кольнуло в сердце.
— Эми, ты сказала подниматься наверх, в пятую студию! — я сверкнула на подругу гневным взглядом.
— В пятую, но на второй этаж, Майя! — Эми съёжилась.
Теперь ясно.
Я лоханулась, всё перепутала, поставила себя в неловкую ситуацию. Заявилась туда, где по «чудесному» стечению обстоятельств тоже запланировали съёмку, а модель опаздывала. А меня приняли за неё потому, что по имиджу и стилю я подходила Родиону.
Я обернулась. Наверное, на моём лице отразились стыд и замешательство, потому что парень посмотрел на меня с сочувствием, но его взгляд не вызывал жалостливо-щемящего чувства, не усиливал мой позор. Ничего кроме отчаянного понимания не было в его глазах.
 
— Кажется, произошло недоразумение, — проговорил Леонид Федорович, посмотрев на меня из-под очков.
— Ага, ходячее, — бросила я.
— Моя вина тоже есть, — модель окинула меня снисходительным взглядом, точно прощала. — Я опоздала, простите, — она схватила фотографа за руку, привлекая его внимание, а то он так и стоял, обескуражено пялясь на меня.