Врата чудовищ (СИ)

— Неплохо, — Чонса сбилась с дыхания, — Для бальных танцев.
Он тихо зарычал, отталкивая девушку, и малефика отпрыгнула в сторону, скользя по снегу подошвами.
— Почему тебе так нгавится бесить меня?
— Бесить? Я думала, мы флиртуем.
Удар, удар. Звон блока, вибрацией отдающийся в руку. Чонса устала: отвлекла Джоланта взмахом руки, сделала подножку и уронила в сугроб.
— Это нечестно! — сказал он, игнорируя протянутую ладонь, и выбрался сам.
— Это бой. Тут нет правил.
Колючка посмотрел на неё какое-то время и вытер мокрое от пота лицо. Чонса поддела самым кончиком меча снег и подкинула вверх. Здесь он был более рыхлый, чем на болотистом западе, и поднялся сонмом снежинок, и красиво закружился в иссиня-черном воздухе.
— Давно ты тренируешься? Выглядишь уставшим.
Юноша немного помялся с ответом, но не нашел тот, что поострее, и в итоге просто вздохнул:
— Пагу часов? Не знаю. Бгок отпгавился на встгечу с Его Святейшеством, так что мне нечем заняться.
— Прелатом? Тито прибыл? — Чонса сжала зубы и продолжила ковыряться в сугробе, не поднимая голову. Не хватало, чтобы он увидел в её глазах то, что ему знать не следует. — Вот так новость. Путь от Канноне неблизкий.
Джо спрятал меч в стойку и набросил свой плащ.
— Он гедко покидает Канноне, да? — задумчиво протянул он. Джо свел к переносице брови и прикусил губу. Чтобы не спугнуть настрой ключника, Чонса подобралась к нему осторожно, как к дикому зверю.
— О чем думаешь, Колючка?
— Не нгавится мне это. Нас бгосают с места на место, синод явно тгевожится, а Шогское пегемигие подходит к концу. Чёгное безумие, из-за котогого тепегь мы потегяли запад, ведь единственного гебенка ландгафа спятившая мамаша скинула с башни, а пока пгидет наместник…
Чонсу как-то резко перестал забавлять гундосый прононс ключника. Он говорил мрачные вещи, которые малефика уже слышала из уст наставника: какая-то дрянь на востоке, странные знамения… Тогда она не обратила на это внимание, но сейчас почувствовала, как в животе холодеет.
— Думаешь, будет война?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Но что-то будет. Я чувствую это.
— Странно. Я ничего не чувствую, — имея в виду свои способности, попыталась успокоить ключника девушка, но он только бросил на неё колючий взгляд, не веря мягкости в её скрипучем голосе.
— Будет хогошо, если я ошибаюсь, Ищейка. Мне бы очень этого хотелось.
Они какое-то время тихо стояли, после чего парень молча развернулся и побрел прочь.
Чонса была бы не Чонсой, если бы не крикнула ему в спину:
— А поцелуй на ночь?
В ответ он вскинул руку, показывая ей средний палец.
Лучше бы она не засыпала. Нужно было бродить в саду и теплицах, перетирая в руках благоухающие травы, а не пробираться обратно в келью, укрываться мешковиной и устраивать руку под головой.
Она была Дебби. Бежала, падала и боялась. Волочила за маленькую ручку свою дочь, спасала её от ужасной участи. Бежала так быстро, что зимний воздух резал её грудь пригоршней проглоченных иголок. Споткнулась, подняла голову и увидела перед собой истекающую голодной пеной пасть белой волчицы. Рядом с ней крутился старый вожак стаи, это он загнал свою добычу и ему предстояло сделать победный прыжок, но волчица поймала его в полете, впилась в свалявшуюся шерсть на горле, рванула в сторону. Животный визг был так похож на человеческий, что Дебби попятилась, упала в мокрый снег и поползла назад. Бежать! Ей нужно бежать, но она не могла двинуться с места.
Волчица запела, и это было самым прекрасным, что мог породить наш мир. В вое звучало обещание перемен, волчьего закона, силы, способной сокрушить миры до основания, обещание построить на руинах новое будущее, прекрасный будущее, и оно так близко, стоит только протянуть руку.
И Дебби делает это. Щелчок острых зубов перемалывает кости и разрезает небо пополам — вой превращается в земельный гул, сокрушающий основы Вселенной. Многозубая бездна за спиной волчицы смеется шакальими голосами, вскидывает острые морды и лакает кровавый дождь.
 
Дебби проснулась с воплем, и только холодная рука на лице вернула ей память о Чонсе.
— Дурной сон? — спросил Феликс, перебирая пальцами по её татуированному лбу.
Нет. Ей не было страшно.
Всё её существо сотрясалось в благоговении, и щеки оказались влажными от слез счастья.
— Я пришел сюда сказать, что девочка справилась.
Чонса тут же вскинула голову, села и резко провела руками по лицу, стирая следы сна.
— Справилась? Что это значит?
Феликс потеснил её ноги, садясь на кровать. Она заметила, что его длинное одеяние мокрое до пояса, и испытала странное чувство между волнением за его здоровье и страхом перед произошедшим. Её девочку пытались утопить в той белой купели, где пахнет мелом и ракушечником, а кости на дне янтарные от старости.
— Она прошла испытание.
— Невозможно, — шепнула Чонса, вскидываясь на руках, — В ней не было…
— Было. И есть. Вы увидитесь завтра, — старый викарий тяжело вздохнул, опуская дрожащие руки меж разведенных коленей. С его робы накапало. — Ты же знаешь, это я разыскал тебя в лесу?
Чонса знала. Феликс любил эту историю, рассказывал её каждый раз, когда у него была возможность. Раньше Шестипалая думала, что это из-за сентиментальности, но сейчас, глядя на то, как его седая лысеющая голова непроизвольно покачивалась, подумала о том, что, может, он каждый раз делится этим рассказом впервые. Феликс стал похож на старую больную птицу.
— Ты кричала, громко кричала. Был холодный ноябрь, шел снег, но ты была крепкой, и выросла такой красавицей. Я назвал тебя Чонсой, потому что у племени Чернозубых это означало «Волчица». Ты была моим диким ребенком, Волчишкой. Я так тебе рассказывал, да? — он внезапно рассудительно и усмехнулся, кинув на неё взгляд — и из старой курицы-наседки превратился в седого хитрого лиса, — На самом деле это слово заорал наш проводник в лесах, когда ты тяпнула его за палец.
Чонса изумленно хлопнула ресницами и тихо засмеялась. Это было на неё похоже! Феликс тоже захихикал, его кости бряцали от движений плеч и лопаток вверх-вниз, в конце концов он зашелся кашлем.
— Вам бы горячего вина, — взволнованно проговорила она.
— Уложу тебя спать и пойду на кухню. Знаешь, она тоже цапнула меня за руку! Вот, посмотри, — он протянул ей узловатую ладонь, обтянутую желтым пергаментом кожи. На ней были четко различимы красные следы зубов, и Чонса улыбнулась, проведя по ним пальцем. Феликс надул щеки, — Беда, конечно. Второй Чонсы Бринмор не выдержит.
— Назовите её Кэйлин.
На старом брине, древнем языке, что сохранился только в ветхих текстах о святых и чудовищах, это слово означало «котёнок».
— Подходит, — хмыкнул он, — Ложись спать. Я посторожу твой сон. Хочешь, расскажу сказку?
Шестипалая улыбнулась, но удобнее легла на бок и прикрыла глаза.
— Давным-давно не было ночи, только милосердное солнце, дарующее тепло и урожай. Но случилась между братьями битва…
Эту историю она тоже слышала.
— Марвид грозил поглотить весь мир, так неутолим был его голод. Но Малакий знал, что нужно делать. Простер он руки, и осыпались они ключами, и перед ним разверзлись небеса. Там, где раньше сияло только солнце, появилась пелена. Взял Малакий Марвида за шею и откинул за нее, и стала ночь. В небе засияли тысячи тысяч звезд, каждая из которых была замком, в ту ночь запертым на ключ.
Старая легенда действовала лучше мятного отвара и дыма мандрагоры. Глаза у Чонсы слипались, начало фраз расплывалось, терялось в тумане.
Она так и не поняла наутро, услышала ли новую строчку, додумала её, или же она ей приснилась. Даже не сразу вспомнила, только потом, неделей позже, глядя в ночное небо.
— Когда услышишь поворот ключа в замочной скважине — беги, Волчишка.
Глава III. Башня 
«Центурии» — это тексты, оставленные шутником, что решил написать страшилки, однако и там есть любопытные строки. Мы можем обратиться к кантине «О капле от моря», где в красках описывается конец света, что случится, когда свет увидит потомок Марвида, «неотличимый от него», и тогда святой Малакий снова ступит на землю, чтобы открыть звезды и отправить дитя Порочного туда, где ему самое место — в небеса, лишенные Света Его.