Дочь моего друга (СИ)

Меня сутки уже кроет.
Я пытался структурировать в голове всю ту кашу, которую нагенерировал. Прикидывал варианты, анализировал. Но ни одной подходящей причины так и не нашел. И ответа на свой вопрос тоже.
А если я не могу разгадать ее мотивацию, то что я тогда в принципе могу?
В чем я на сто процентов уверен, так это в ее девственности. И кровь тут не главное, главное — в деталях. Взгляды, эмоции, реакции. Так не играют.
Конечно, первое, о чем я подумал — засланный казачок. Но изнасилование в одном из люксов «Саксона» не совсем тот крючок, на который предпочтительно цеплять. Потому что еще немного, и пятеро уебков ее бы реально изнасиловали.
Они были слишком пьяные. Слишком обдолбленные. От них слишком несло похотью, чтобы у меня оставались сомнения. И если бы я не пришел, они бы рвали ее и по очереди, и одновременно.
На этом месте я шел избивать грушу.
Ведь я мог забить и не пойти к ним в номер. Мог позвать администраторов или вызвать полицию. А мог просто не попасть в отель, если бы меня так не выбесила труба.
Я предполагал, что Ирка пришла в мой дом шпионить. Потом просканировал дом — ни жучков, ни левых камер, ни передатчиков. Такая себе шпионка. А ничего из важных бумаг я дома не храню.
И что она украла, думал. Но она сбежала в моей футболке, даже не попыталась поискать свое платье. Хер нашла бы, конечно, но...
И тут я тоже в ступоре. Впервые вижу такую преданную собственной общаге студентку. Чем было плохо у меня переночевать? Утром отвез бы ее в университет.
Пока Ира была в душе, мне позвонил заказчик. Разговор конфиденциальный, потому я перешел на другую сторону дома. А когда завершил разговор и вернулся, нашел сброшенное на пол влажное полотенце. Прямо как лягушечья кожа. И пакет, в котором Ира мою футболку принесла.
Как принесла, так и в ней унеслась. По второму кругу.
Вопрос все тот же — нахуя? Он по-прежнему не теряет актуальности.
Долго потом лежал без сна и втыкал. Ира перед глазами стояла. А следом за ней стояк вставал, но это уже лирика.
Утром решение было принято. Кем бы Ирка ни оказалась в итоге, в первую очередь она моя девочка. И подонки, которые посмели к ней прикоснуться, должны заплатить.
То, что они золотые детки, которые оступились и больше не будут, тоже лирика. И мне плевать, кем окажутся их родители. Двоих я знаю, осталось определиться с троими.
В обед, разрулив часть дел, еду в университет. Сын Бортникова Иркин одногруппник. Не обоссался только потому, что я выбрал себе другую жертву. Но обоссаться он вполне может в любой день недели, и я намерен предоставить ему такую возможность прямо сейчас.
Паркую машину. По расписанию, которое мне скинули парни Уно, у Бортникова закончились пары. Я бы с удовольствием поймал Ирку, но сомневаюсь, что она сейчас учится. Я найду ее, сначала разберусь с уебками, потом найду.
С Бортниковым провтык, его сегодня нет на лекциях. Ничего, у меня времени валом, могу посвятить ему дни и ночи, а пока возвращаюсь в офис.
Из полного погружения в работу выдергивает телефонный звонок. Глеб Покровский — мой друг, мы с ним лет десять знакомы. Я помог ему выпутаться из одной неприятной истории, потом он ответил. Так и завязалось.
— Демид! Демид, привет, чертяка! — голос Покровского в трубке звучит как всегда, громко и жизнерадостно. — Ты в городе?
— В городе. А ты?
— А я только вчера прилетел. Придешь сегодня к нам на ужин? Ко мне дочка жить перебралась, Аринка. Помнишь ее?
— Как же, помню, — я в самом деле помню. — Я ей конфеты от тебя передавал. Это она в пансионе для девочек училась?
— Она! — кивает Глеб. — Короче, ждем.
И отключается.
Ровно в пять вечера ступаю на порог особняка, хозяин которого бежит навстречу. Мы обнимаемся, я правда рад его видеть.
И тут я впадаю в ступор. Настоящий. Потому что чуть поодаль от Глеба стоит она. Моя Ира.
Ира... Ирина... Арина...
Блядь! Нет сука, нет!..
«Может ты обознался, Демид? — успокаиваю себя. — Может, они просто похожи...»
А сам уже вижу, что нихера. Не слепой же.
 
Она это. Губы до сих пор подпухшие. И следы зубов возле ключицы. Она все время платье поправляет, чтобы закрыть. Это мои зубы, это я ее прикусывал, на такой коже все остается.
А на груди засос. Не один. Хорошо, что ты, Глебчик, этого не видел. Я вспоминаю, и у меня уже стоит. Приходится руки сцепить перед собой чтобы хоть как-то прикрыться.
— Познакомься, Демид, это моя дочь, Арина. Она жила с матерью в Европе, теперь живет со мной. Арина, это Демид Ольшанский, мы с ним сто лет знаем друг друга! — Покровский распинается, а я прячу руки в карманы, сжимая их в кулаки.
Я трахнул дочку Глеба. Дочь моего друга. Сначала спас от изнасилования, потом сам трахнул.
И если Покровский прямо здесь и сегодня пристрелит меня из своего коллекционного ружья, у меня не повернется язык его осудить.
***
Арина
— Аринка, вы с Демидом заочно знакомы, — папа продолжает разливаться соловьем. — Я как-то не успевал к тебе в школу заскочить, попросил Дему, он конфеты от меня передал. Ты его не помнишь?
Не успевал, потому что укатил на моря с любовницей. Конечно помню. А Демида не помню.
— Мы не виделись с Ариной, — отмирает наконец-то Ольшанский. Его лицо при этом надо видеть. Просто надо видеть... — У нее урок шел, я передал конфеты через воспитателя.
Я тогда забилась в самый дальний угол, который только нашла, и ревела часа три. Я так ждала отца, так соскучилась, а он не приехал. И дело не в конфетах, это как раз были мои любимые.
Отец никогда на мне не экономил. Регулярные денежные переводы и щедрые дорогие подарки от него являлись лучшим доказательством.
Но для меня это было неважно. Каждый раз, когда он обещал приехать, я ждала, считала дни, потом часы до его приезда. Папа приезжал, и я чувствовала себя самой счастливой на свете.
А потом он стал все больше переносить, отменять. Откупаться...
В тот раз я не съела ни одной конфеты. Я их вообще с тех пор не ем. Раздала всему пансиону, наверное. Там много было, большая упаковка. Папа знал, что мы с девочками всегда друг друга угощаем.
А теперь оказывается, что их приносил Демид... Жаль, что я не знала, теперь точно попробовала бы. Вместе с Демидом...
Взмахиваю ресницами, стреляю быстрым взглядом в Ольшанского, и меня бросает в жар. Готова поклясться, он думает о том же. И представляет то же самое. Что когда шоколад тает, его можно размазать, а потом слизывать. Медленно, медленно...
Вздрагиваю всем телом, а у Ольшанского по скулам ходят желваки. Мужчина сует руки глубже в карманы, и я ставлю на свою машинку, что они у него сжаты в кулаки.
— Вкусные были конфеты? — спрашивает, сверля уничтожающим взглядом из-под сведенных на переносице бровей.
— Очень!
Честное слово, я не специально облизнула губу. Само собой получилось. Но Демида вполне осязаемо передергивает. Он сейчас карманы кулаками проткнет.
— Да, Демид специально поехал и купил те, что я попросил. Он у нас педант, все делает как надо, — с гордостью говорит отец и смотрит на Ольшанского. — Я каждый раз хочу сказать «дядя Демид», но потом вспоминаю, что он меня моложе. И у вас не такая большая разница в возрасте.
Мы с Ольшанским одновременно дергаемся и переглядываемся. С трудом сдерживаю смех. Дядя Демид! Представляю реакцию, назови я его так у него дома. В ванной...
И представлять не надо. Уже губы поджимает и шумно втягивает ноздрями воздух. Они у него расширяются как у хищника перед прыжком.
— Тогда не педант, пап. Перфекционист, — очаровательно улыбаюсь. Пропадать так с музыкой.
— А есть разница? — поворачивается всем корпусом отец.
— Конечно, — хлопаю глазками, — для перфекциониста важен результат, а педант больше сосредоточен на процессе.
Ольшанский закусывает губу и наклоняет голову. Я не слышу, но я точно знаю, что он сейчас там шепчет беззвучно.
«Вот же сучка малая».