Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Таким образом, работники лито имели непосредственное касание только к текстам местных пьес, которые театры, готовя по ним спектакли, давали на литирование. Но и к таким пьесам тоже особенно не цеплялись. Читали, метили титульный лист своими штампиками с номерами и возвращали в театр, уже не следя за тем, как пьеса превращается в спектакль. Хотя в распоряжение «литовцев» в театре всегда, на каждое представление, оставлялось по два свободных места, чтобы в любой момент придирчивые стражи залитированного текста могли бы заявиться и проверить: а не звучит ли со сцены вместо праведных слов крамольная отсебятина? Но что-то я никогда не видел на этих местах тех, для кого они предназначались. Руководящие работники театров, как правило, пускали на вечно пустующие два кресла своих знакомых. Зал полон, и только пара мест, причем из числа лучших, пустует. Нехорошо это, непорядок!
Реально же обязанности цензоров в театрах выполняли приемные комиссии, точнее некоторые персоны в них.
В эти комиссии входили члены худсовета театра и так называемые представители общественности: учителя, работники культуры, иногда газетчики, очень редко писатели.
Но главную роль в этих ужасно демократических, на первый взгляд, комиссиях играли высокие представители партийных органов. Это и было здесь их основной задачей: решить, жить или не жить подготовленному театром новому спектаклю. Остальные члены комиссии могли только разглагольствовать: нравится не нравится, удался актеру образ, не удался, на сцене темновато, следовало бы прибавить света, особенно в таких-то эпизодах…
Но последний решающий голос был, как уже сказано, за представителем высокой инстанции.
В семидесятых и восьмидесятых годах, довольно часто работая с нашим краевым театром юного зрителя, я вдоволь нагляделся на эти внутренние спектакли, именуемые «приемными комиссиями», происходившие на «малой сцене» большого директорского кабинета. Кстати, и мой голос, голос автора пьесы, здесь тоже не солировал, а звучал довольно тускло в общем хоре сопровождения. С моим мнением не очень-то считались, говорили, что я, как автор, свое дело уже сделал, написав пьесу. Ну а как ее интерпретировал режиссер с актерами в спектакле, меня уже вроде и не касается. Это уже не литература, а произведение другого вида искусства, в котором драматург ничего не смыслит или, в лучшем случае, разбирается слабо.
Правда, в распоряжении автора оставалось одно мощное средство. В случае полного несогласия с увиденным, он мог вообще запретить постановку своей пьесы. Но до этого почти никогда, по крайней мере на моей памяти, не доходило. Тут играла роль и материальная сторона дела (могли не только лишить авторского гонорара, но еще и взыскать постановочные расходы), и нежелание прослыть строптивым автором, с которым театры не решались бы впредь иметь дело, и много других факторов. Словом, голос единицы, в том числе и авторский, тоньше писка… Впрочем, смотря какой единицы.
Среди моих пьес, игравшихся на сцене ТЮЗа, была и такая: «Кругом шпионы!» Веселая комедия, она несла по моему замыслу и довольно серьезную мысль: беда, если бдительность перерастает в подозрительность. Тогда страдают от больших стараний не столько подозреваемые, сколько те, которые подозревают, особенно если у них еще и мозги набекрень. В комедии такими сверхподозрительными были фашисты, точнее эсэсовцы. Их безграничную подозрительность и высокомерие по отношению к окружающим смогли ловко использовать себе на пользу ребята из белорусского партизанского отряда.
По ходу действия на сцене появляется генерал войск СС Вандер-Вельде. Денщик ловко снимает с него шинель с красными отворотами, и генерал предстает перед зрителями, в данном конкретном случае перед приемной комиссией, с фантастическим количеством орденов, которые спускаются по груди с плеч намного ниже пояса. Более того, опытный актер Валерий Николаевич Рюмин, используя жанр пьесы, чтобы сделать свой выход еще смешнее, а может быть, и по другой, более утонченной, но не менее смешной причине, поворачивается спиной к залу, и зрители со смеху буквально валятся с кресел: ордена рядами стекают и по спине, так как на груди для них уже не хватает места. Для меня это тоже сюрприз – Рюмин придумал свой трюк буквально перед сдачей спектакля. Я хохочу вместе с другими, успевая заметить, как заливается смехом и председатель приемной комиссии, милая, всегда очень любезная крайкомовская дама. И каково же было мое удивление, когда ее резюмирующее выступление на разборе спектакля началось прямо с безапелляционных, обидных, прежде всего для артиста, слов:
– Ордена у генерала снять!
– Как? Все? – недоуменно спросил кто-то, писавший протокол комиссии.
– Ну, пять-шесть еще можно оставить. А остальные – убрать! Особенно со спины, с живота, да и на груди тоже проредить.
– Помилуйте! – я назвал ее по имени-отчеству. – Но это же так смешно!
– Не над тем смеетесь, Лев Израилевич.
– А по-моему, вы тоже очень смеялись. Разве тоже не над тем?
– Я-то понимаю, над чем смеялась! – не на шутку разозлилась председательша комиссии. – Но другие могут не понять.
Поймут, моя высокопоставленная оппонентша! И правильно поймут. Люди вообще-то народ понятливый.
Между прочим, артист Рюмин, сбросив по высокому приказу со своей груди и особенно со спины все лишние ордена, стал снова награждать себя потихоньку, возвращая каждый очередной спектакль по одному-два ордена на прежние места.
И зрители очень весело смеялись.
Они все, от школьников младших классов до усатых десятиклассников и студентов, прекрасно понимали, над чем смеются.
«ИЗВЕСТНЫЙ РИЖСКИЙ ГОЮДСКОЙ СУМАСШЕДШИЙ…»
Морозное зимнее утро. Громкий стук в дверь.
– Разрешите?
На пороге моего длинного узкого гостиничного пенала вырастает странного вида человек.
Старый уже, лет под семьдесят. Невысокий, но широченный и массивный, как старинный несгораемый шкаф. На огромной седой голове выделяются большие выпуклые, основательно косящие глаза.
– Писатель товарищ Квин? – спрашивает с настораживающей церемонностью.
– Он самый.
Человек с подчеркнутой лихостью, словно заправский армейский службист, прищелкивает далеко не новыми, но тщательно начищенными ботинками.
– Известный рижский городской сумасшедший Эдуард Салениек!
Вот так номер!.. Я действительно приехал в Ригу, чтобы по просьбе московского издательства «Детгиз» встретиться и поговорить, как мне было сказано, с начинающим латышским детским писателем Салениеком о возможном переводе его первой, кажется, книжки для ребят «Белочка Майга». Но старинный несгораемый шкаф? Но «известный рижский городской сумасшедший»?.. Обо всем этом я предупрежден не был и, надо признаться, растерялся.
А гость мой продолжает как ни в чем не бывало:
– Простите, надеюсь, вы еще не соизволили принять утреннюю порцию?
Ну вот, еще и алкоголик!
– Я имею в виду утреннюю порцию пищи, – тотчас же поправился он, словно угадав мои мысли. – Завтрак, иными словами. Я потому так и спешил, чтобы этого не случилось.
– И вы не опоздали. Сейчас спустимся в гостиничный буфет и изволим, как вы выразились…
– Нет, нет, нет! – он замахал длинными ручищами. – Мы, с вашего позволения, изволим отправиться ко мне домой. Обильный завтрак уже на столе, хозяйка на стреме. Правда, добираться будет долговато. Оба моих лимузина – и повседневный и гостевой – еще не сошли с конвейера. Так что скакать придется на городском рогаче. Но для такого случая заказан специальный, с мягкими сиденьями… Итак, извольте!
Он широко распахнул дверь номера и застыл в позе постового милиционера, пропускающего поток пешеходов.
Делать нечего. Надеваю зимнее пальто, шарф, перчатки, ушанку – на дворе январь, и в Риге сегодня не теплее, чем у нас в Сибири: хорошо за двадцать. К тому же порывистый ветер с моря. Тоже не подарок.
Странный начинающий писатель мой вышагивает рядом. Куцый пиджачок, без галстука, верхние пуговички на сорочке расстегнуты. Раздевался он, конечно, на вешалке в холле гостиницы.