Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Николай Михайлович продиктовал.
— В конце сентября сорок первого года удар германской группы армий «Центр» потряс всю «жидкую» оборону советских войск на Западном направлении. 3 октября немцы взяли Орел, 5 — Юхнов и Мосальск. 14 октября — Калинин, в скобках Тверь. Записал? Тверь в скобках? Хорошо… 12 октября передовые части вермахта вошли в Калугу. В окружении под Вязьмой и в районе западнее Орла оказались шесть советских армий, что-то около полумиллиона человек.
После взятия Калуги перед врагом открылась прямая дорога на Москву с юго-запада.
Поднятые по тревоге курсанты двух Подольских училищ около двух недель сдерживали врага под Юхновым и на Ильинском оборонительном рубеже. Это на реке Наре. Они полегли там практически все, на наши позиции вышло с пять десятков измученных и израненных бойцов.
Он закрыл блокнот, закурил, затем резко предупредил.
— Об этом не пиши. Усек? Из двух тысяч восемнадцатилетних-девятнадцатилетних парней выжило всего несколько десятков человек!.. По поводу пропавшего курсанта Неглибко было назначено спецрасследование, которое установило, что по свидетельству уцелевших курсантов Неглибко добровольно перешел на сторону немцев.
* * *
Трущев успокаивался долго, вздыхал, в раздумье шевелил пальцами, наконец продолжил прежним назидательным тоном.
— Меня арестовали в ночь на 15 октября и сразу на допрос.
Абакумов Виктор Семенович уже ждал меня. Ему было не до пустых формальностей. Он сразу поставил вопрос ребром.
— Не ведешь ли ты, падло, двойную игру? — после чего ударил в ухо.
Затем наклонился и задал следующий вопрос.
— Это ты завербовал Закруткина или он тебя?
Удар сапогом в область печени.
— Сознайся, ты дал ему задание связаться с абвером?
Удар сапогом в ребра.
— Или с гестапо?..
Абакумов сгреб меня за ворот гимнастерки и резко, рывком усадил на табуретку.
— Отвечай, падло!!
Кем я был в сравнении с Виктором Семеновичем? Мелким замухрышкой, птенчиком. Или тараканчиком. Абакумов, сын истопника и прачки, был красавец под два метра роста, косая сажень в плечах.
Я был уверен — то, что он проделывал со мной, было мероприятие показушное. Психологическое давление, не более того. Захотел бы, одним ударом сломал челюсть, а так — я изнутри обвел зубы языком — все на месте. Это я к тому, что Виктор Семенович был неглупый человек и понимал — сегодня он меня, завтра я его.
Далее он повел допрос во вполне интеллигентном духе.
— Выкладывай, сволочь, что вы там с этим негодяем Закруткиным задумали?
Я, чтобы избавиться от сгустка во рту, сплюнул. Крови оказалось многовато.
— Не только я, но и Федотов, Фитин, Меркулов…
— Ты еще наркома сюда приплети! — посоветовал Абакумов.
Я внял совету.
— Товарищ Берия, а также товарищ Сталин.
— Я слышал эту историю, Трущев, — скривился Абакумов. — Ты решил спрятаться за их спинами? Не выйдет, сволочь!
— Нет, я просто пытаюсь объяснить, о чем мне позволено говорить, а о чем лучше помолчать.
Абакумов встал, прошелся по камере, остановился за спиной. Я изо всех сил напрягся — попытался сохранить спокойствие и не выдать себя. Я с детства боюсь ударов сзади.
Старший майор, начальник управления особых отделов (УОО) НКВД, зашел с фланга, наклонился, заглянул в глаза.
— Как ты мог, Трущев, обмануть партию? Обмануть товарища Сталина?! Тебе доверили такое важное дело, а ты решил съюлить? Решил нажить политический капитал, чтобы было что предложить фашистам, когда они войдут в Москву? Ты рассчитываешь, они войдут в столицу?
— Я всегда был верен Сталину и партии. Верен до конца!
— Оно и видно, как ты был верен. Где твой Закруткин, падло?!
— Виктор Семенович, — немея от страха, обратился я к Абакумову, — может, сначала разберемся, а потом в ухо?
— По уху, — поправил меня Абакумов. — Если бы в ухо, ты бы не встал. У меня рука, сам знаешь, какая. А насчет разобраться, давай разберемся. Подскажи, как и когда вы с Закруткиным задумали предательство. Может, у вас в компании еще кто-то был?
 
Меня пронзило — почему он не спрашивает о Шееле? Он не знает о барончике?
Да! Да! Да!
Следовательно ему приказано вывернуть мне нутро, но не более того. Достоверно никто не знает, что случилось с Закруткиным.
Ну, Анатолий! Ну, передовик!! Ну, новатор на почве разведки!!! Попадись ты мне в руки!
Абакумов позволил назвать себя по имени, следовательно я ему не тамбовский волк, а пока свой, но с мутью. Пусть даже обманувший доверие, но свой!.. Значит, еще можно побороться.
Ну, Закруткин!.. Своими руками удавил бы!
Мне нельзя упоминать о Шееле! Если Абакумов знает о нем, пусть сам назовет это имя. Может, заодно со спецрасследованием, порученным Абакумову, Лаврентий Павлович решил лишний раз выявить мое нутро? Если Абакумов назовет, значит, он имеет доступ к операции «Близнец». Это плохо. Тогда мне каюк. Но если не назовет, значит, либо не знает, либо не хочет подставляться.
— Да, в нашу компанию с Закруткиным входили разные люди, но о них не стоит упоминать.
— А это видел? — Абакумов показал мне кулак.
— Виктор Семенович, объясните, что случилось? Почему вы решили, что Закруткин предатель? Потому что ушел к немцам? Но ведь он и должен был туда уйти.
— Ага, должен. Когда и где, вот в чем вопрос? А насчет того, что я решил, это не так. Это свидетели решили.
Он протянул мне кипу листов. Это были свидетельские показания, которые выжившие под Юхновым и Ильинским курсанты дали при расследовании дела курсанта Неглибко.
Из показаний курсанта Бязева И. С.
«5 октября было воскресенье, день выдался солнечный и теплый. К ребятам приехали родные и друзья — многие из курсантов были набраны в Подмосковье. В 9.55 меня окликнули.
— Бязев! На проходную, брат приехал.
Я бросился к выходу из казармы. Бегу по коридору и вдруг слышу голос из репродуктора:
— Боевая тревога! Всем быть в своих подразделениях. Всем, кто находится с родственниками, немедленно вернуться в училище.
Так я и не повидался с братом, сразу отправился на фронт. В составе передового отряда были в основном добровольцы, да и то сказать, кто был в здании училища, тех и записали. Отказников не помню. Вася Неглибко записался вместе со мной. Сначала он собрался заглянуть в штаб — сказал, дело есть, потом махнул рукой — к черту, говорит!
Вечером я отбыл вместе с товарищами в сторону Малоярославца. С Неглибко я встретился под селом Ильинское, на оборонительном рубеже.
Вопрос следователя.
— Потери были большие?
— Огромные, товарищ следователь. У Старчака [39] в районе из четырехсот человек к 7 октября осталось три десятка. У нас тоже.
— Когда вы в последний раз видели курсанта Неглибко?
— Утром 8 октября. Нас, оставшихся в живых, свели в роту и приказали атаковать ферму, что возле Ильинского. Ферму мы взяли, но тут появились два танка, а у нас уже и гранат не осталось. Мы начали отползать. Там в воронке я в последний раз видал Неглибко. Крови на нем не было, наверное, контузило. Больше я его не видел…»
Из показаний вышедшего из окружения курсанта Петросяна В. А.
«…нас загнали в лес. Мы барахтались в грязи. Немцы обстреляли нас из автоматов, но в грязь не полезли. Я немецкий кое-как разбираю, понял, что они сказали — сами вылезут. Сами не сами, а спустя минут двадцать фашисты начали обстреливать болото из минометов. Это был ад. Мины шлепались беззвучно, рвались глухо. Хлопок — и перед тобой встает стена грязи…
 
— Петросян, вас не о грязи спрашивают. Вопрос, когда вы в последний раз видали курсанта Неглибко?
— Васю? Когда выбрался из болота. Там наших много полегло. Грязью завалит, выбраться сил не было… Кто раненый…
— Петросян!! Будьте мужчиной!
— Так точно, товарищ следователь. Но и вы поймите, когда на тебя центнер грязи рухнет. Если раненый, каюк. Понимаю… Неглибко, гада, увидал под вечер. Его вели два солдата. Он был без ремня, без оружия, шел с поднятыми руками. Не раненый, сам шел, форма чистая. Чуть прихрамывал…»