Похождения Египетского бога
– Малец, скажи маме отвести тебя к цирюльнику, пока вместе с манкой усы жевать не начал.
– Малец? – выпучил глаза волосатик. – Мне сто восемьдесят три.
– Правда? – я схватил карлика за босую ступню и дернул вверх. Напольные доски скрипнули под рухнувшим коротышкой, звякнула цепь на его второй ноге. – Жалко, что ты не бутылка вина.
– Не думаю – иначе бы ты его разбил и расплескал, – из угла подала голос невысокая женщина, почти карлица. На меня она не смотрела. Поваленный коротышка, охая, отполз к шестерым низкорослым бородачам, которые сидели на веревочных «переплетах», привязанным к краям телеги вместо скамеек. Глаза сокамерников недобро отблескивали белым из-под густых бровей.
Я приподнялся и сел.
– В любом случае невежливо будить пинками старших.
– Старших? – женщина бросила на меня быстрый взгляд. В тени решетки сверкнули в улыбке белые зубы. – Насмешил. Еще скажи, в отцы нам годишься.
– Не. В отцы я гожусь вашим праотцам.
Выглянула луна, в ее белом свете я разглядел женщину. Хорошенькая, хоть и далеко не балерина. Даже под бесформенным платьем из мешковины выделялись наливные, точно дыньки, груди. Женщина сидела на натянутых веревках так, что короткий подол уехал вверх, едва прикрывая лобок, словно слитный купальник. Я облизал взглядом крепкие белокожие бедра.
– Черныш, мы вообще-то есть хотим, – сказала женщина. – А голодные гномы ужас какие неловкие. Сам понимаешь, все мысли только о пустом желудке, не видим даже, куда ступаем. Можем, например, поскользнуться и приземлиться на голову одного дроу. Шесть гномов. Все вместе. Чисто по неуклюжести.
– Повезло этому неясному дроу, что его здесь нет, – сказал я, но все же встал и отошел. За решеткой на краю телеги стояли глиняные кружки с водой и плошки полные дымящегося варева. Подле телеги в отсветах горящего костра угадывались очертания шатров. Наши конвоиры.
Про меня гномы тут же забыли. Бренча цепями, они бросились разбирать пайки. Гномиха прошла мимо меня, подол бесформенного мешка по-прежнему задирался сзади, и я смог любоваться, как она нагибается и оттопыривает к верху упругий круглый зад, чтобы поднять и притянуть между прутьями свою порцию. Остальных гномов тоже буквально загипнотизировала полоска треугольных зарослей между гладкими полушариями ягодиц. Смотрели все, но только я был голый....
Гномиха повернулась и секунду она с моим выпрямившимся жезлом стояли друг напротив друга. Росточка она была небольшого, в узкой телеге не разойтись. Поэтому расстояние между ее носом и раздувшейся головкой члена не превышало полметра. Глаза в уретру, что называется.
– Одеться не хочешь, Черныш? – кивнула женщина на пустой мешок на полу. – Ночи здесь прохладные.
– Спасибо, я по-другому согреюсь.
– Как же?
– Огнем.
Насмешливый хохоток.
– Пальцами костер разожжешь?
– Можно и так сказать.
Гномиха хмыкнула и уселась на натянутые возле решетки веревки.
Ночь тянулась, гномы проглотили пайки, но спать не ложились. Самый широкоплечий бородач шагнул к гномихе и зашептал, усердно жестикулируя. Та лишь подхихикивала и тихонько качалась на веревках, коротенькие ножки отталкивались от пола как на качелях.
– Да хватит увиливать, – не выдержал бородач. – Что ты ответишь?
– Ничего, я не могу говорить и смеяться одновременно.
– Ну и молчи, Вира, – прорычал гном с саженным разворотом плеч. – Молчи-молчи. Ноги только раздвинь и молчи, если вытерпишь.
– Ого, какая уверенность в своем хвостике, Каздан, – громко засмеялась гномиха. – Или так сильно приспичило? В Городе-под-Горой ты был скромнее.
Гном набрал в грудь воздуха. Видимо, собирается реабилитироваться, красивое словцо ищет, сейчас будет пытаться выдавливать грубым ртом слог поэта. Только я видел по еле тлеющей рубиновой короне-ауры над головой Виры, не светит ему бурная ночка сегодня. Обломают коротышку.
– Я давно не мог найти место и время, чтобы…
– Так найди место и время, – оборвала гномиха. – Не на грязном полу же мне под тебя ложится. Не в тюремной толкотне. Или ты надеешься в процессе свой вялый хвостик подменить стержнем друга? А потом хвастать передо мной, какой кобель? Гора даст, в каше не замечу?
– Ах ты, – Каздан схватил ее за руку и выдал вместо лиричного признания: – Шлюха надгорная! Да я тебя сейчас распластаю на этой решете, вколочу по самое горло.
Лицо Виры сморщилось, волосатая пятерня сдавила ее запястье намертво. Я уже собрался разнять детишек, тоже наверно двухсотлетних, когда Вира сказала:
– Да, конечно, милый, – проворковала она сквозь стиснутые зубы. – Давай. Обрадуй меня. Я буду в восторге, когда мои братья положат тебя на наковальню и что-то сделают с твоими ногами. Они ведь ищут меня, ты их знаешь.
Кадзан отшатнулся от гномихи, тяжелый кулак разжался. Вира потерла руку.
– Уже передумал? Больше не хочешь пощекотать меня своим хвостиком? – она оттянула вниз широкий ворот мешка-платья. Наружу вывалился белый шар груди. – А?
Схватив белую мякоть, Вира наклонилась и клюнула соском гнома в живот только затем, чтобы посмотреть, как он отпрянет. У покрасневшего Каздана вдруг появились дела в противоположном углу телеги. Вслед ему летел злой смех гномихи.
– Разве помять мои титьки не стоят каких-то ног?
Срочно ретируясь, Каздан задел плечом гнома. Того самого векового «мальца», что меня пинал.
– Куда прешь? – заорал багровый Каздан и вмазал бородачу в широкий нос. Тот осел на пол, темная струя потекла по усам. Затем побитый отполз к решетке. Остальные отводили глаза в стороны, попрятали носы, пока их тоже не расшибли.
Холодало, я, и правда, подзамерз. Но пока не одевался, сидел на веревках и выжидал. Глаза не отрывались от ауры влечения Виры. Зубцы короны едва горели, на какого бородача гномиха ни смотрела, рубин над ее головой испускал только бледно-розовый свет. Какие же парни в твоем вкусе, малышка?
Пленники по одному засыпали, храпя как паровозы. Только «малец» у решетки хлюпал все еще кровоточащим носом, пытаясь заткнуть ноздри пальцем. А потом гнома начало рвать.
Я поморщился от режущих звуков. Спать в блевотном озере не хотелось. Поднялся с веревки-скамьи, толкнул коротышку.
– Голову не запрокидывай назад, борода, – велел я. – Не запрокидывай, говорю! Кровь хлещет в носоглотку – потому и блюешь. Ты – глухарь? Или тупарь?
– Слышь…охренел…
– Вот, правильно! Вперед тоже не наклоняй – вытечешь весь как через кран. Молодец. Возьми потом с полки пирожок.
– Какой… пирожок? С какой…полки?
– С высокой, стремянку не забудь. А сейчас заткнись и дыши ртом.
Я сел на корточки, оторвал от мешка на гноме полоску ткани, разорвал ее на несколько маленьких тряпок. Два бинта засунул гному глубоко в ноздри, течь перестало. Затем взял кружку гнома, потряс ею. Пустая. Сходил за своей, там еще оставалась половина. Смоченный водой тампон прижал к заросшей переносице гнома.
– Держи компресс, борода, – сказал я. – Четверть часа – и пройдет кровь. А не пройдет, – секунду подумал, – тогда вызывай скорую.
Гном глядел вперед, выпучив глаза. Тампоны торчали из разбитого носа, как бивни мамонта. Я отвернулся от пациента, поднимаясь, и уперся взглядом в едва прикрытый мешковиной пах гномихи. Она нависала надо мной с задумчивым видом. Грудь уже успела вернуться под платье, но ворот оттянулся и топырился, я застыл на полусогнутых, заглядывая внутрь. Природа на белых выпуклостях не отдыхала. Мне было видно даже торчащий возбужденный сосок, ведь зубец короны надо головой Виры горел как раскаленные угли. Гномиха взяла меня за руку и хрипло прошептала:
– Пойдем, лекарь.
Она толкнула меня к решетке. Силы в ее пухлых ладошках было немало, и я ударился спиной в прутья. Вира наклонилась к моему качающемуся жезлу и наделась на него ртом. Член выпрямился и раздулся мгновенно. Я принялся трахать гномиху в рот.
Причмокивание Виры и мое напряженное сопение растворилось среди дружного храпа гномов. Звездное небо кружилось в моих глазах. Член размеренно ходил Вире куда-то за щеку, блестя от слюны. Значит, милая, ты без ума от добродетельных? Лекарей, учителей и воспитателей в детских домах? Достойный фетиш.