Белая ферязь (СИ)

Я сейчас порой заглядываю в гараж, сажусь на водительское место. Нет, не получается. Ноги до педалей не достают, и силёнок не хватает. Тут ведь хоть и класс экстра-люкс, а гидроусилителей нет, всё сам, всё сам. Но сёстры, думаю, смогут, особенно старшие, Татьяна и Ольга. Не трактор же. А Паша Ангелина, помнится, звала сто тысяч подруг в трактористки, а советский довоенный трактор — это вам не «Мерседес», ни разу. Послевоенный тоже.
Много у меня несовременных знаний. Несовременных ни сейчас, ни в двадцать первом веке. Читать я любил, когда болел. А болел я нередко. Лежал и читал, и всё больше мамины и бабушкины учебники. Вот и знаю Пашу Ангелину, Стаханова, Маресьева и прочих героев времен моих бабушек.
Совершенно бесполезные знания. Лучше бы я знал министров царского правительства. Ан нет, не знал. Только про Столыпина упоминали, с его галстуками. А так — ни-ни. Бездарные министры, бездарные генералы, царь — солдафон с кругозором ефрейтора.
Ну да, — и я прошел в свою спальню, где стоял книжный шкаф.
Везде с нами — библиотеки. Здесь, в Александровском дворце, в Зимнем, в нашем поезде — небольшая, на пару сотен книг, но всё же. И здесь, в моем тереме, Papa позаботился о том, чтобы было что читать. Жюль Верн на французском, Карл Май на немецком, Конан-Дойль на английском, и, конечно, Крылов, Пушкин, Гоголь, Тургенев и Фет — на русском. Лермонтова не было.
Ну да, солдафон, конечно.
Но корону-то потерял, державу отдал, и кому? Этим ничтожествам, Керенскому, Милюкову, Учредилке?
Что-то здесь не так.
Мне страшно. Мне очень страшно. Словно читаешь книгу — сидит обыкновенная семья вечером, отец читает вслух «Ревизора», мать вяжет, сестры тоже рукодельничают — а к ним уже идёт банда отморозков — ограбить, потешиться и убить.
Так она уже идёт, да. Нет, не сегодня и не завтра, придёт в семнадцатом году, но ведь осталось меньше четырех лет. Мне двенадцати не будет. Что я могу сделать?
Рассказать? Подумают, что это детские страхи. Начитался старых газет, о пятом годе. Или просто переутомился — то сказки сочиняет, то рисует, то физику сдает за гимназический курс. Нужно ему больше отдыхать: играть в кубики, принимать хвойные ванны, кушать гоголь-моголь, что-нибудь вроде этого.
А, главное, причины-то я не знаю. Убейте, Papa, Ленина! А причем здесь Ленин? Арестовывать нас будет не Ленин, для Ленина самого революция была громом средь февральского неба, он о ней в Швейцарии ни слухом, ни духом. Может, посоветовать другое: любезный Papa, прикажите стальные шлемы для солдат наготовить, миллиона полтора для начала. А заодно трёхдюймовок полковых, шестидюймовок дивизионных, и снарядов побольше, побольше, побольше. Ну, и пулеметов, винтовок и патронов, это уж само собой. И что мне ответит Papa? Спросит, пожалуй, не поймал ли я, часом, в волжской волне золотую рыбку? Потому что и стальные шлемы, и пушки, и снаряды стоят денег огромных, сколько можем, столько и делаем, а больше не позволяет бюджет.
Да и толку-то? В сорок первом и касок, и гаубиц, и танков, и самолетов было предостаточно, маршалы — один другого краше, каждый боец за товарища Сталина готов был пасть смертью храбрых, а только в начале сентября Санкт-Петербург был уже окружен гитлеровцами. То есть Ленинград, конечно. Никто власть не обвинял, даже не пикнул, не то, что свергать. Да за одну мысль повесили бы — против власти-то! Непременно повесили, чтобы народ видел! Значит, не в касках дело. А в чём, я не знаю. Учебники, что я читал, описывали, но объяснения приводили противоречивые: бабушкин учебник истории утверждал одно, мамин — другое, а мой, новейший, 2025 года издания, вообще что-то невнятное бормотал.
А в моих нынешних учебниках и этого не прочитаешь. В моих нынешних учебниках, я у сестёр смотрел, всё больше о Суворове пишут. Но давно умер Суворов, и Кутузов умер, и кто со мною рядом? Куропаткин? Корнилов? Деникин? Врангель? Колчак? Все были биты, не теми, так этими. А Жуков сейчас подмастерьем у дяди-скорняка, кажется, работает. Сколько ему? Восемнадцати нет. Вот бы друга такого! Как раз и ровесник мне-внутреннему.
 
Но нет, вряд ли. Кто он, а кто я. Задавит он меня морально. Прирожденный воин, лидер, вождь, не боящийся ни огня, ни крови. А я — интеллигентная душонка в теле малолетнего идеалиста. Конечно, задавит.
Или нет? Вот если ему дали бы команду нас расстрелять, он бы что?
Он бы то.
Опять заболела голова, и я, чтобы отвлечься, походил по своему терему. Как-то не очень весёлое получилось новоселье. С весельем у Романовых вообще не очень получается. Молебны получаются, а вот веселимся мы мало. Ну, я-то стараюсь, да, с Непоседою вместе. Может, и развеселимся потихоньку.
Пришло время обеда. Никак не привыкну, что обед — в восемь вечера. А засыпают после полуночи. Взрослые то есть. Но по случаю шестнадцатилетия Татьяны и нам сделали послабление. Ешь, пей, веселись!
Мы старались. Правда, старались. Спели песенку «Мы в город Изумрудный идём дорогой трудной» — это я подготавливаю публику к осенней кампании, «Волшебнику Изумрудного Города», вольному пересказу Баума. Времена простые, не требуется никакого разрешения автора. Но я всё-таки написал в далекую Америку. Так, по-детски: господину Бауму, автору «Мудреца из Страны Оз», Северо-Американские Соединенные Штаты. Дойдет. Моё письмо отправят вместе с дипломатической почтой, а уж наше посольство Баума найдёт. И родится легенда о простеце цесаревиче, который, подобно Ваньке Жукову, пишет «на деревню, Бауму». Америке это польстит.
Спели, и я пошёл к себе. Восемь лет — не шестнадцать.
Спать хочется.
  
Глава 18
 
24-го июня 1913 года, понедельник
В шхерах
— Рисуешь? — спросил Papa.
— Рисую, — не стал отпираться я. Никаких мольбертов, никаких палитр, никаких кистей. Альбом для рисования, карандаши, вот и весь мой арсенал. Зато удобно. И сразу видно — мальчик рисует. Мальчик, а не Моцарт от живописи. Обыкновенный мальчик. И сыпать отраву в морковный сок не станут.
— Можно взглянуть?
— Можно.
На рисунке — Финский залив, шхеры, «Штандарт», а выше и дальше — огромный дирижабль завис в воздухе, охраняя спокойствие наших границ.
— Это германский аппарат? — спросил Papa.
— «Граф Цеппелин», — согласился я. — Совместная постройка, совместная эксплуатация. Тысяча девятьсот двадцать девятый год, Россия — Германия — бхай-бхай!
— Что такой бхай-бхай?
— Братья навек. Союз то есть. Вместо «Антанты». Фантазия из моих снов. Мне здесь прекрасно спится, и сны вижу — синематографа не нужно.
— Спится здесь и в самом деле отлично. Так тебе снилось, что мы с Германией союзники?
— Как раз нет. Мне снилось, что нас с Германией натравили друг на друга, хитростью заставили воевать между собой.
— Кто ж натравил?
— Англичанка, вестимо. А я проснулся и придумал, что нет, наоборот, нам с Германией нужно быть союзниками. Просто фантазии. Мы ж и так не враги, правда?
— Ладно, о фантазиях позже поговорим. Значит, ты с нами на берег не хочешь?
— Нет, мне тут лучше, — ответил я.
И остался на «Штандарте». А Papa вместе с сёстрами отправился на берег, погулять, поиграть в лаун-теннис.
Сёстры с некоторых пор стали заядлыми теннисистками. Papa подтвердил, что для пилотесс крепкие руки очень важны, вот они и развивают плечевой пояс. При первой возможности — на корт. А Papa и рад, он и сам теннисист заядлый.
У нас отпуск. Точнее, отпуск у Papa. Это так считается — отпуск. Он, конечно, продолжает работать, у самодержцев иначе не бывает, но поменьше, чем в обычные дни. Читает только наиглавнейшие документы, принимает только наиглавнейших министров, и только по наиглавнейшим вопросам. Так министру ещё добраться до Papa нужно!
Мы курсируем в виду берегов Финляндии, которая хоть и наособицу, но входит в состав Российской Империи, а Papa, помимо прочих титулов, ещё и Великий князь Финляндский. Получается что-то вроде поездки на дачу. Чистый воздух — здесь, в шхерах, никаких комаров. И близко от дома.