Перекрёстный огонь

— Что он кричал?
— Что-то не очень вразумительное, — похоже, очень удивился: «В чем дело? Что со мной происходит?!» С тех пор, когда я довожу их до точки, откуда нет возврата, я перестаю ими управлять, чтобы послушать, что они говорят, осознав, что смерть неизбежна. Я, как и ты, хочу понять.
— Ну и что ты услышал от них?
Уголки губ Коити изогнулись в легкой улыбке.
— Все они в этот момент задают единственный вопрос: «Почему это происходит со мной?» Абсолютно забывают, что они сами натворили.
— Значит, никакого сожаления, чувства вины? Недовольства собой?
— Ничего подобного, — решительно ответил он. — Я пришел к выводу, что они являют собой специфическую человеческую особь — жуткую разновидность, напрочь лишенную совести. Конечно, среди них тоже попадаются всякие. Взять, например, нас с тобой, хотя мы составляем им прямую противоположность.
— Спорим, тебе кажется странной такая игрушка в моей машине. — Коити бросил взгляд на качающегося клоуна. — Я обнаружил его в лавке художественных промыслов в Татесине. Выпал снег, мы отправились туда покататься на лыжах, и на обратном пути я его и купил. Друзья издевались надо мной: подумать только, покупать такую нелепую вещь в таком месте! Но для меня он имеет особое значение. Я был там по делу и купил эту безделушку после выполнения миссии.
— Кто служил объектом?
— Была там одна женщина, заядлая аферистка. Ей бы в ее годы одуматься, но она совершила преступлений больше, чем нажила морщин на лице, — а этого добра у нее было навалом. Когда я объяснил ей, зачем приехал, она попыталась переманить меня на свою сторону. Изначально речь не шла о казни — надо было сломить ее волю. Поэтому и послали меня…
— Что произошло?
— Кто его знает? Она до сих пор считается пропавшей без вести.
Дзюнко мягко придержала пляшущего клоуна с пчелой на носу.
— Если пчела норовит ужалить тебя, надо прогнать ее или прихлопнуть, правда? Самая естественная реакция, — сказал Коити. — Если не сделать этого, она тебя рано или поздно ужалит. Тот, кто ее пожалеет и оставит у себя на носу, просто глуп, как этот клоун.
Дзюнко отпустила клоуна. Он задергался из стороны в сторону на резинке и выглядел точь-в-точь как человек, изо всех сил отгоняющий пчелу.
Прав Коити. Если тебя собирается ужалить какая-нибудь ядовитая тварь, ее надо прихлопнуть, все равно, насекомое это или человеческая особь.
— Минут через десять доедем.
Коити сообщил это таким бодрым тоном, что Дзюнко не решилась высказать свои мысли: «Я понимаю, о чем ты говоришь. Я с тобой согласна. Но я перестаю доверять самой себе. Может, потому, что я за такой короткий срок уничтожила столько народу. Может, потому, что запах крови впитался в мои поры. Действительно ли мы с тобой представляем полную противоположность этой жуткой разновидности человеческих особей? Может, мы не слишком далеко ушли от них?»
Кадзуки Тада жил в квартале недавно возведенных таунхаусов. Снаружи они напоминали кукольные домики, спроектированные, чтобы привлекать молодых женщин и новобрачных. Коити медленно ехал вдоль улицы, давая Дзюнко возможность из окна машины рассмотреть именные таблички на дверях. Она отстегнула ремень безопасности и наклонилась, чтобы лучше видеть.
Имя Кадзуки Тада обнаружилось на третьей двери второго ряда домов. Там же стояло еще одно имя, женское: Мики Танигава.
— Она явно поселилась здесь раньше. Он уже потом перебрался к ней, а не наоборот.
— Откуда ты все это знаешь? Стражи уже давно следят за ним?
— В общем да.
— Почему?
— Разве не очевидно? Существовала высокая вероятность того, что ты обратишься к нему. После неудачи с ликвидацией Масаки Когуре вы с Тадой на некоторое время расстались. Но мы понимали, что один из вас обязательно попытается наладить связь друг с другом. Как я уже говорил, ты ловко умеешь заметать следы. Он оставался для нас единственной ниточкой, которая могла привести к тебе.
— Однажды я заходила к нему, — сказала Дзюнко, не отводя глаз от именной таблички. — Он тогда еще жил на прежнем месте.
 
Подход к дому Тады содержался в образцовом порядке, из почтового ящика на крашенной в белый цвет двери выглядывала вечерняя газета. Свет не горел ни внутри, ни снаружи, но сквозь ажурную решетку окна рядом с входной дверью виднелись узорчатые кружевные занавески. Когда он жил один, никаких занавесок у него и в помине не было. Дзюнко захотелось узнать, держит ли он по-прежнему в доме фотографию сестренки, живя с этой женщиной.
— Зачем ты к нему ходила?
— Я пошла сразу после того, как ликвидировала Масаки Когуре в парке Аракава.
— Иными словами, пришла отчитаться? В том, что осуществила акцию возмездия? — Коити нажал на педаль газа. — Похоже, никого нет дома. Давай объедем вокруг квартала и вернемся.
Часы на приборной панели показывали больше половины восьмого. Коити, словно прочитав мысли Дзюнко, ответил на незаданный вопрос:
— Они оба работают.
— Тада все еще работает в «Того Пейпер»?
— Нет, он оттуда уволился вскоре после твоей акции в Аракава-парке. Теперь он работает счетоводом в небольшой рекламной фирме в Синдзюку.
— Интересно, почему он уволился?
— Кто его знает? Может, Таду потрясло убийство Масаки Когуре и его подельников.
— Но почему из-за этого бросать работу?
— Не кричи на меня. Может, он утратил душевное равновесие. Может, это смерть матери так на него подействовала.
Они медленно объехали вокруг квартала и, уже возвращаясь, заметили две фигуры, неторопливо идущие в их сторону.
— Ну, вот и они, — пробормотал Коити.
Дзюнко уставилась на них. Уже можно было различить их одежду и выражение лиц. Они приближались, и Коити заглушил мотор и погасил фары.
Идущие не обратили внимания на незнакомую машину напротив их дома. Они углубились в серьезную беседу и шли привычной дорогой, не обращая внимания на окружающее.
Внешне Кадзуки Тада ничуть не изменился. Та же прическа, узнаваемая походка. Даже белое пальто поверх костюма то же самое, припомнила Дзюнко. В одной руке он нес портфель, а в другой — битком набитую сумку с логотипом супермаркета. Из сумки торчала какая-то зелень. Семейный человек.
Он улыбнулся, и улыбка была тоже знакомая. «Хотя со мной он не часто улыбался», — рассеянно подумала Дзюнко.
Быстро холодало. На женщине было длинное шерстяное пальто и удобные туфли. Она была тепло одета, по погоде, и Дзюнко сначала ничего не заметила. Однако при свете уличного фонаря, когда женщина повернулась боком, смеясь в ответ на какую-то реплику Тады, Дзюнко увидела, что она беременна.
Дзюнко охватил озноб. Душа, как пруд, покрылась первым тонким ледком, сквозь который видно, как плавают рыбы.
— Похоже, она в положении, — прошептала девушка. — Ты ведь знал об этом?
— Да, — сказал Коити. — Только не решался тебе об этом сказать.
Дзюнко не могла подобрать слова, и они крутились вихрем в ее сознании, мешая друг другу. Она неподвижно сидела, ожидая, когда все это коловращение внутри ее утихомирится и приведет к естественному решению.
— Идиотизм, — наконец произнесла она еле слышно.
Коити ничего не сказал на это и, слава богу, не задал еще более идиотского вопроса, вроде кого она имеет в виду.
Кадзуки Тада со своей подругой подошли уже к самой двери дома. Приглядевшись внимательнее, Дзюнко заметила, что он несет даже ее сумочку. Женщина вытащила оттуда ключи и, открывая дверь, заодно вынула газету из почтового ящика. Они вошли внутрь, и в окне загорелся свет.
— Как по-твоему, когда должен родиться ребенок? — вполголоса спросил Коити.
— Трудно сказать… Но похоже, уже скоро.
— Значит, к весне. Он человек обстоятельный, так что они, видимо, поженятся перед этим.
— Потрясающе! — сказала Дзюнко. Слова теперь слетали с языка легко, без всякой заминки. — Я рада за них. Они явно счастливы.
Коити еще не завел машину, и в салоне было темно. В скудном свете, падавшем из окна, девушка с трудом могла разглядеть даже профиль своего спутника.