Под кожей
Мой взгляд снова возвращается к лицу мужчины, и не для того, чтобы пересчитать его ресницы. Всматриваясь в черты красивого лица, вижу, как его собственный взгляд стал чуть пристальнее, хотя на губах все та же расслабленная ухмылка. Но даже она не может скрыть тот легкий прищур, с которым на этот раз он осматривает меня с ног до головы.
Именно поэтому делаю вывод, что совпадений быть не может.
«Этот дагестанский ублюдок», – именно в таком контексте в последние два года мне приходилось слышать имя Дениса Алиева. Прокурора, который вцепился в бизнес Балашова как питбуль, и выйти из этой схватки без потерь моему мужу не удалось. А вот прокурор Алиев обеспечил себе новые звезды на погонах.
Я никогда не видела его раньше, но именно этому человеку обязана тем самым кризисом, который изрубил на куски нашу с Балашовым семью. Бесконечные суды, адвокаты. Это был сложный для него период.
Возможно, я должна сказать этому человеку гребаное «спасибо», ведь именно в трудностях познается семья, но, когда он протягивает мне ладонь со словами «привет», я бросаю на нее кислый взгляд и спускаюсь со стула.
Игнорируя повисшую в воздухе руку, забираю с барной стойки сумочку и обращаюсь к Лидии:
– Пойду проветрюсь.
Глава 2
О нашей с Балашовым ситуации я не ставила в известность никого, ни единого человека. Причина проста: как только обстоятельства нашей семейной жизни станут достоянием общественности, на меня обрушится лавина.
Друзья, знакомые, родные…
Наш развод ни при каких обстоятельствах не будет обычным, прежде всего потому, что мы к нему не готовились, а это значит, что нас ждет раздел имущества.
Думать об этом – значит, снова оценивать свою роль в его жизни. Или то, во сколько ее оценивает он. Это Балашов продемонстрировал достаточно четко, когда начал трахать двадцатилетнюю студентку.
Мне ничего от него не нужно. Ничего, кроме алиментов, которые положены Сабине. Я не умру с голоду, мой бизнес, хоть и крошечный, приносит стабильный доход. Это сеть из трех кофеен, пусть они и плевок под ногами Балашова. Он подарил мне помещения к рождению дочери, так что я избавлена от аренды.
Я не знала, как объяснить дочке наш с ней переезд, поэтому отправила ее погостить у бабушки с дедушкой, пока сама пыталась обустроиться в квартире, где не было ничего, кроме бытовой техники и кое-какой мебели.
Ни ее игрушек, ни живущих по соседству друзей, ни ее отца, которого она так сильно любит. Любовь у них взаимная. Глубокая. Глубокая связь, словно они половинки целого.
Мне пришлось отправить ее к родителям Балашова, потому что мои уехали на отдых.
Утром я потрошу один из двух чемоданов, которые привезла сюда с собой. Собрать больше вещей я была не в состоянии. Я так хотела сбежать, что даже не закрыла за собой ворота. Мне давно пора отправиться в наш с Балашовым дом снова и организовать нормальные сборы, но я не решаюсь…
По все той же ненавистной причине – мои сомнения. И страх того, что, как только переступлю тот порог снова, мне захочется сделать вид, что ничего не было. Ведь мой муж всегда выполнял свою главную, заложенную в него чертовой природой масштабную роль – обеспечивал нам с дочерью чувство безопасности и надежности.
Оно было таким железобетонным, что порой мне было плевать, любит меня муж или нет. Он был рядом. И он был нашей опорой. Уверенностью в завтрашнем дне.
Разложив на умывальнике косметику, я зло стираю стоящие в глазах слезы.
Я эгоистка, раз не могу думать ни о чем, кроме своей обиды. Ни о благополучии дочери, ни о благополучии семьи, которую, возможно, еще можно спасти…
Только о своей обиде. И о том, как неприступно Балашов выглядел, даже застигнутый в самом дерьмовом положении из возможных…
Помимо него, у меня был только один мужчина, но Балашов почти во всех смыслах в моей жизни первый и единственный. Я не разбираюсь в мужчинах. Самые главные в моей жизни отношения начались в доме родителей, где нас с Вадимом познакомили. Я оглянуться не успела, как поменяла паспорт. Через год после знакомства я уже носила его фамилию.
Он из семьи инженеров, создавших свое маленькое предприятие по производству микросхем, а дивиденды со стороны моих родителей, пусть и не такие уж космические, позволили им расширить производство. Теперь нескольких контрактов с китайцами моему мужу хватает, чтобы быть обеспеченным человеком.
Когда глушу машину перед парадным входом в клубный многоквартирный дом, который старшие Балашовы в последнее время предпочитают загородному, мне нужна минута, чтобы согнать с лица деревянное выражение.
Улыбаясь, я буквально душу себя этой улыбкой.
Ветер швыряет на стекло пожелтевшие березовые листья. Пялюсь на них, сжимая пальцами руль.
Моя дочь – желанный гость и здесь, и в доме других бабушки и дедушки. Самый драгоценный. Она знает только любовь. Только гармонию. Я всегда считала, что это станет ее силой, а не слабостью, но теперь, когда жизнь швырнула меня лицом в стену, уже не уверена.
Я даже не знаю, чему теперь должна ее учить, ведь сама запуталась, как слепой безмозглый котенок!
Саби скачет перед дверью, когда я вхожу в квартиру. Ее пышные белые кудряшки собраны в два хвостика, на шее висит блестящая сумочка, набитая всякой дребеденью. Голубые глаза на пол-лица достались ей от отца, на которого дочь так непередаваемо похожа.
– Мамочка! Нина отведет меня в салон красоты на день рождения! В «Хеллоу Китти»! – визжит она от восторга. – Мне сделают красивые волосы!
Ее день рождения через две недели, но я рада узнать о подобных планах. Мне как минимум нужно их учитывать.
Мать Вадима предпочитает, чтобы внучка обращалась к ней по имени. Так она самоутверждается, ведь, называя ее подобным образом, Саби любому слушателю дает понять, о какой конкретно бабушке идет речь.
Снимая кожаную куртку, которую набросила поверх толстовки с капюшоном, я встречаюсь со свекровью взглядом. Она присматривается к моему лицу, которое в конечном итоге я оставила без косметики. Без нее я выгляжу другим человеком, ведь я блондинка, и с моим лицом мейкап творит фантастические вещи.
– Вадим утром заходил, – сообщает свекровь.
– Да! – пищит дочь. – Папочка меня разбудил!
Я напрягаюсь, вешая куртку в шкаф. Несмотря на то, что чувствую, как бабушка Сабины сверлит взглядом мой затылок, когда смотрю ей в глаза, не нахожу там сигналов тревоги.
Если она и заподозрила неладное, то масштабы этой гребаной катастрофы ей явно не известны.
В этой квартире везде очаги присутствия Сабины. Здесь повсюду ее вещи, повсюду, даже в туалете. Часть гостиной занята ее гигантским кукольным домиком, на кухне раскладной стол отведен для чаепитий ее игрушек. Пока она поит их чаем, носясь вокруг меня, я с упоением слушаю рассказ о том, что произошло за это время в ее маленькой жизни: чем она занималась вчера, что планирует делать сегодня. Дед повезет ее кататься на коньках, когда вернется, а Нина готовит для нее творожную запеканку…
– Останешься на обед? – спрашивает свекровь, порхая по кухне. – Кстати говоря, мы приглашаем всех на дачу в выходные. Я уже говорила с Анной, – упоминает она мою мать. – Давно семьей не собирались…
Чай, который пью, становится горьким.
Я никогда не приносила в этот дом дерьмовых новостей, и мой муж тоже с этим не торопится.
Трус.
– Ты же не забрать ее приехала?
– Нет… – отвечаю хрипло.
Свекровь снова всматривается в мое лицо и кивает.
– Я… возможно, заберу ее на следующей неделе, – пожимаю плечом.
– Вы куда-то уезжаете?
– Нет… у нас… маленький ремонт…
– Ремонт? – воодушевляется Сабина. – Привези мне Камилу, – она имеет в виду свою куклу. – Я по ней соскучилась…
Пока дочь обедает запеканкой, пытаюсь протолкнуть в себя хотя бы кусок, но еда просится наружу. Засесть в туалете старших Балашовых – последнее, что мне нужно, поэтому ретируюсь, пока Сабина залипает на мультиках.