Три дня с миллиардером (СИ)

— Предвижу, жить мы будем весело.
— Всем на зависть. Тачку водить умеешь? — брякает ключами.
— Нет, — мотаю головой. — Кто бы меня научил?
— Значит, я научу.
— Зачем?
— Если наш бизнес накроется медным тазом, будем банки грабить. Ты за рулем, а я на деле. Идет?
Засмеявшись, кулачком толкаю его в грудь и киваю:
— Только чур — мои семьдесят процентов, а твои — тридцать.
— Почему? — Вытягивается его лицо.
— У меня теперь на иждивении одомашненный мамой бомж. Не морить же его голодом.
— Ты права. Иначе нас сожрет. — Антон открывает для меня дверь, усаживает на сиденье и, наклонившись, еще раз целует. — Обожаю тебя, обезьянка.
И я — тебя…
  
Глава 22
 
Я босыми ногами ступаю по мягкому влажному песку, на который время от времени накатывают пенистые морские волны. Теплые и нежные. Щекочут кожу, разгоняя по ней мурашки.
На горизонте алеет закат. Солнце почти село. Остров стремительно погружается в сумрак. Зажигаются фонари и иллюминация вокруг нашего уединенного от остальных бунгало.
В одной руке я несу босоножки, пальцы другой переплетаются с пальцами мужа. Это наше первое семейное путешествие — свадебное. Медовый месяц, о каком я даже не мечтала. Я догадывалась, что Лев Евгеньевич не распрощается со всем своим состоянием. Он быстро и ловко выбил деньги со своих старых должников, приобрел дом, две машины, выкупил какие-то акции и планирует строительство частного детского сада. Теперь он занимается исключительно законным бизнесом. Другой вести ему мама не позволит. Достаточно того, что она и так до сих пор отказывается становиться его законной женой.
— Жену покажи, — требует Лев Евгеньевич, — на твою наглую рожу я уже насмотрелся.
Антон, посмеиваясь, разворачивает на меня экран с фронтальной камерой, где мне улыбается мама и внимательным взглядом рассматривает Лев Евгеньевич. Они настоятельно просили позвонить им сразу, как только заселимся в отель. Но мы решили сначала поужинать. На свадьбе толком не ели, в самолете тоже был жалкий перекус. А здесь побаловали себя вкусными морепродуктами и бутылочкой хорошего вина.
— Счастливая, — делает вывод отец. — Теперь я почти спокоен. Вы правда ужинали? Или детей делали?
— Лев! — одергивает его мама.
— Обещаю, когда наметятся внуки, вы узнаете о них первым, — смущенно улыбаюсь, волнуясь перед предстоящей ночью.
Антон же вытерпел полтора месяца воздержания, ограничиваясь поцелуями и объятиями. Он изучил мое тело вдоль и поперек, но ни разу не посягнул на него. Он ждал этого дня — нашей первой брачной ночи. Чтобы сделать все красиво. Ради меня.
— Мне тут в самолете одна мысль в голову пришла, — Антон опять разворачивает айфон на себя, — кем ты мне теперь приходишься — отцом или тестем?
— Два в одном, — отрезает Лев Евгеньевич. — Не завидую я вам, юноша.
Я отпускаю его руку и поднимаюсь по ступенькам в домик. Оставляю босоножки у порога и отодвигаю стеклянную дверь. В переливающемся свете мелких лампочек вхожу в бунгало и, взглянув на Антона через плечо, снимаю платье.
Оно падает у моих ног, шелком скользнув по изгибам тела. Взгляд мужа становится хищным, голодным. Сглотнув, он освободившейся рукой хватается за балку и выговаривает:
— Зря. Я вот сам себе завидую.
— Лев, прекращай. Оставь их одних, — настаивает мама.
Оставшись лишь в белоснежных кружевных трусиках, я перешагиваю через платье и дефилирую к кровати в романтическом антураже для новобрачных. Вскарабкиваюсь на нее на четвереньках и, улегшись на живот, подгибаю ноги. Поболтав, скрещиваю их и игриво пальцами тереблю красный лепесток розы.
Не дав отцу попрощаться с нами, Антон скидывает звонок и выключает телефон, чтобы нас больше никто не беспокоил: ни родители, ни Генрих, увязший в ремонте здания нашего будущего ресторана, ни Ксения Вацлавовна с Аликой из Португалии, куда мы должны прилететь через две недели, ни Ринат, ни Сонька, ни бабушка. Со всеми ними мы созвонимся завтра. Или послезавтра. Сейчас наше время — только наше.
 
Войдя в бунгало, Антон задвигает дверь, кладет мобильник на столик и жмет кнопку на пульте. Стеклянные стены автоматически закрываются шторами, утаивая нас от всего внешнего мира. Мы остаемся вдвоем.
Не спуская с меня глаз, Антон снимает рубашку и, неспешно приближаясь, ослабляет ремень брюк. С трудом сдерживается, чтобы не напасть. Боится спугнуть меня. Нависает сверху, руками продавливая матрас, и прокладывает дорожку поцелуев от шеи к пояснице. Зубами хватается за трусики и тянет их вниз, обжигая мои бедра шелковым кружевом.
Едва белый комочек летит в сторону, как мощные руки переворачивают меня на спину и подминают под грузное тело, подкачавшееся за шесть недель еще сильнее. Антон убегал в тренажерку всякий раз, когда возбуждался. А случалось это часто.
Чувствуя себя кусочком сахара, тающего в кипятке, прикусываю губу и ладонями веду по твердой мужской груди. Этот психопат наколол мое имя с левой стороны и дату нашей встречи. С правой клянется наколоть имя нашей будущей дочери и день ее рождения. А пацаны, говорит, обойдутся. Все до смешного распланировал. Но кажется, я уже привыкла, что ему периодически сносит крышу. Меня и саму это заводит.
— Теперь-то ты возьмешь то, что тебе полагается? — улыбаюсь зазывающе.
— Теперь — да. Потому что теперь оно мне по закону полагается, — произносит гордо и довольно, опускаясь за поцелуем.
Пленяя мои губы, расстегивает ремень, вытягивает из петель и, отстранившись, встает на колени.
— Ты мне доверяешь, Рина?
Странный вопрос. Будоражащий воображение и пугающий.
— Нет, — затеваю игру.
— Отлично!
Он берет мои запястья, обматывает этим ремнем, не туго, но без возможности высвободиться, и подтягивает меня к изголовью, где пристегивает руки над головой. Дергает, убеждаясь, что не выберусь, и сползает ниже. Скалится в ожидании задуманного. Упивается моей мелкой дрожью. Но я трясусь не от страха. От долгожданного предвкушения отдаться мужчине, для которого я ценнее всего на свете.
Он снимает брюки, обходит кровать и нависает надо мной, взглядом цепляясь за те точки, ласки которых доводят меня до припадков. Антон их уже отлично знает. Не раз издевался надо мной и доводил до слез. Сама не знаю, почему рыдаю, когда мне хорошо с ним. От счастья, наверное.
Дразняще целует мои губы, скользит языком по шее, заводит ласками грудь, посасывая и покусывая соски. Накрывает поцелуями живот, оставляя дорожки из выжженных его сбитым дыханием следов. Рисует губами овал вокруг пупка и, резко раздвинув и запрокинув мои ноги на свои плечи, переключается на внутреннюю часть бедер. Целует и полизывает, спускаясь все ниже, дыша все чаще, дрожа сильнее и доводя меня до протяжных писков.
— Анто-о-он… — молю я, выгибаясь ему навстречу, подставляя его губам себя, требуя потушить разрастающийся пожар.
Его поцелуи плавно перемещаются на гладкую, нежную кожу моих девственных складок. Губы, мягкие и горячие, касаются меня там, куда еще вчера Антон отказывался даже заглядывать, чтобы ненароком не нарушить данное себе и мне слово. Он глухо порыкивает, становясь алчнее и напористее. Вытворяет такой разврат, какой даже с губами ни разу не пробовал. Превращая мою дрожь в болезненные конвульсии, а писк в стоны и рыхлые крики.
Я натягиваю ремень в желании опустить руки и залезть пальцами в его волосы. Сжать его голову, велеть ускориться и углубиться и не отпускать его, пока он не наверстает полтора месяца дурацкого принципиального поста.
Чувствую, как его раскаленный язык проникает в меня. Неглубоко, но искушающе. Разогревая меня до предела. Охмеляя сильнее полета и вина. Вылизывает, пока я не начинаю пульсировать, как самка весной в поисках самца.
Плавно завершает свои дикие ласки и тем же путем поцелуев возвращается к моим губам.
— Ты приторнее меда, Рина, — шепчет хрипло и пьяно. Проделывает то же самое с моим ртом, заводя еще сильнее и заставляя почувствовать себя на грани смерти, даже не обморока.