Нищий барин (СИ)

— Чё там с лошадьми? — спрашиваю я в первую очередь о важном, ибо никто не поймёт, если я поинтересуюсь, как нарыв на руке у старшенького.
— Что им будет? Карету, наконец, починили, — зевает конюх, поедая глазами мой стол.
— Садись, пообедаем! Поговорить нам надо, дело к тебе есть. Руки мыл?
— Мыл, мыл… Ковид всех приучил руки мыть, — оживился ара. Но понял его только я — человек, в свое время измученный карантином.
  
Матрёна, суетящаяся рядом, вскинула бровь:
— Чё сказал-то он? Какой такой «Кавит»?..
Тимоха на долю секунды завис, но потом лихо выкрутился:
— Ковид, тётка Матрёна. Жеребец у меня такой был. Норовистый, но ласковый… руки после него всегда мыть приходилось. Всё слюнями заляпает!
— Фу ты, Господи… — выдохнула кухарка и отвернулась, махнув рукой на глупого конюха.
— Слушай, я тебе задание давал. Помнишь? — спрашиваю ару.
— Про знания будущего? — с набитым ртом уточняет тот.
— Нет, про имущественное положение моих крепостных. Хочу знать — кому что из бедноты надо. Я тут со старостой разговаривал… Давай сравним — что он мне наплёл, и что ты сам узнал.
— Дай сначала поесть! — возмутился Тимоха-Адам.
Панибратствует, конечно, но я не в претензии — мы тут сейчас одни уже, без свидетелей: Катька с Фросей в огороде возятся. Вон видно их в окошко. Матрёна же шумит чем-то у себя на кухне.
— И ещё: хочу в Москву мотануться. На разведку. Сам знаешь — учиться святые отцы хотят меня приладить. Я в принципе не против — скукота тут.
Тимоха, прикончив кусок рыбного пирога и хлебнув квасу, сыто икнул и, наконец, степенно перешел к делу:
— Насчёт Ивана… Пустит он тебя по миру, как пить дать. Я его насквозь вижу! Жулик он большой. Один его дом чего стоит — иной купец позавидовал бы.
— Твоя фамилия, часом, не Рентген? Насквозь он видит… — усмехнулся я.
— Не Рентген. А тут вообще без фамилии все живут, хорошо, если кличка есть.
— Во! Значит, следи лучше за каретой. Может, коней там подковать надо. Путь далекий: до Костромы километров тридцать пять, и от неё до Москвы по тракту ещё сотни три, — припомнил я цифры из будущего.
— Лучше до Костромы доехать на нашем транспорте, а там, скажем, почтовым… Дешевле будет.
— А по Москве как передвигаться — на извозчиках? Да и вещи я хочу с собой взять.
— Дорога займет неделю, не меньше. Я же офигею на козлах! Да и ты в карете умаешься — там рессор нет! — резонно заметил мой конюх.
— Чёрт, а что там идёт из Костромы? Почтовые какие? Обозы, может?
— А я знаю?
— Чичиков вроде на своей карете ездил… — наморщил я лоб.
— Ты, кстати, когда нам, своим дворовым, деньги-то отдашь? — резко сменил вдруг тему разговора ара.
— Оборзели вы — живете на всём готовом! — возмутился я.
— Это Матрёна, Катька да Мирон на всем готовом. А у меня семья. Рот не один, потому и довольствие у меня должно быть больше.
Идём ко мне в комнату подбивать бабки. Хорошо, Акакий долг отдал, а то был бы я в минусе жестком. На коня две сотни потратил, на кибитку — полторы. И еще двести двадцать за неё Мурзе должен… Короче, наликом выходит… Лень складывать, но надо. Заодно проверю, не стырили ли у меня из ящика стола денюжку. Не то чтоб я сильно подозреваю кого… К тому же помню неподдельную обиду Мирона после обвинений в воровстве.
Итого вышло — две тысячи сто пятьдесят ассигнациями и немного серебром. Жалование… Да, Тимоха получает больше других! Но живет он отдельно и не столуется у меня. Плюс не сеет, не пашет, так как обязан всегда при мне быть. Но кормить его… нет, такого не было раньше. То-то, я смотрю, Матрёна на него недобро зыркает.
Смотрю свои записи: Мирону и Матрене — по двенадцать рублей, Катьке — восемь, ей и этого много — на редкость бестолковая девка! Фросе же обещано десять. И это в год, оказывается! Владимиру плачу помесячно, но это и справедливо — он и охранником в Костроме зарабатывал, примерно, столько же.
В целом — нормально. Если вычесть триста рублей податей за крепостных, итого… годовой доход у меня — тысячи две, может, три. А когда матушка жива была — все пять выходило.
И куда делось? Вообще можно было бы никому не платить — ну, кроме конюха. Тот без харчей с голоду помрет, как и семья его. Многие помещики сейчас так и делают. Тот же Велесов имеет дворню числом в две сотни! И вряд ли кому платит. Это ведь ещё папенька мой такие порядки завёл — после войны с французами. А маменька, как отец умер, ничего менять не стала. Короче — транжиры мы и моты!
Надо разобраться с каждым хозяйством в отдельности. Вот, например, Степан — Никиткин сын. По бумагам — 8 десятин земли имеет. Немало. И участок его — не болотина, не глина, а приличные угодья: и пашня, и сенокос, и под огород место осталось. С надела, по-хорошему, рублей шестьдесят в год выходит. Хотя, конечно, год на год не приходится — то засуха, то морозы. Из живности: лошадь, корова с телёнком, пара поросят, кур дюжина и петух, как полагается. А главное — телега и конь позволяют Степану ходить на отхожие промыслы. Извоз, стройка, да мало ли что… Это ещё полтинник в ассигнациях!
А вот Фрол… Семья — пятеро детей, старуха-мать и жена. Надел у них больше, чем у Степана, — почти пятнадцать десятин, но земелька хуже и лошади нет, только вол старый. Плуги, бороны — берут в аренду, когда кто из соседей даст, да не за просто так…
В целом — информация от Ивана и Тимохи совпадает. Зря ара гонит на старосту — нормальный он! Есть, конечно, у меня и действительно бедные семьи. В основном — молодые. Недавно женились, ребёнка завели — одного-двух, а то и трое уже бегают, а хозяйства почти нет. И земли мало, потому как некому её обрабатывать.
Курей, пожалуй, прикуплю всем. Ну, кроме богатеев и хуторян. Этим и так неплохо живётся. Вон даже ведьма с Утюжкова не бедствует.
Так-с… Имеем двадцать два хозяйства без хуторских. Два дома — совсем развалины, семьи оттуда проданы, огороды заброшены. Один из них я уже отдал Володе. Считаем дальше. Моя усадьба, попа Германа участок… Кстати, дядушка покойный выкупил у меня домик с огородиком для священника и его помощника — недавнего погорельца. И ещё два дома пустуют. Вполне приличные, кстати. Если соберусь кого прикупить — место в селе есть.
Самым бедным мелким семьям, коих у меня восемь, куплю по козе. Эта скотина ест мало, зато молоко полезное. Итого получается двадцать шесть душ облагодетельствую. А у меня в селе целая сотня народу! Из них — совсем бедных… хм, четыре семьи. Причём Фрол — не самый бедный. Им, пожалуй, по коровке куплю.
Сучество… Никто ведь такой доброты не поймёт! Вот и как простому люду объяснить мой благородный порыв?
Тимоха в обсуждение не лезет, но информацию периодически выдаёт.
— Что, совсем голодают, говоришь? — втягиваю его в свои думы.
— Бывает по весне. А сейчас зелени много. Лес вот выделить можно — он всем нужен! Иван, допустим, купит, если надо, а другие и воровать пойдут, — припомнил Тимоха случай с Гришкой.
— Что ещё можно сделать? — вопросительно гляжу на конюха.
— Ну, рыбу ловить в пруду позволить. Там, правда, карасик только водится — пятачки такие с ладошку. Но много. Ты не дозволял, а мальцы всё равно бегают тайком. Ну а что ещё? Сено им — жирно. Ты его и сам неплохо продаёшь…
— Как думаешь, на оброк если переведу — не прогорим? Кто мои поля будет обрабатывать? — спрашиваю ару.
— Староста денюжку посулит — желающие будут. А вообще, сам думай — ты барин.
Голос конюха сочится сарказмом.
— Ты отвыкай от привычек из будущего, — советует мне Тимоха. — Крестьянин он как солдат: куда ни целуй — всюду жопа. Благодарить будут, но любить от этого не станут. Хотя Лешка, как и родители его покойнички, тоже добрым был — от вас и не сбегал никто. Людей зря не порешь, не насильничаешь и не разоряешь почем зря. Но сейчас все на измене — пить ты бросил… А ну как чудить начнёшь?
  
— А на что сельчане деньги тратят? — пытаю я собеседника дальше.
— Одежда-обувь — вся покупная, — оживился ара. — Я, кстати, обувь могу делать. Инструмент и материалы только нужны. Рублей сорок-шестьдесят в год обычно идет на это. На попа сейчас по два рубля собирают… Что ещё… Сено там.