Луна над заливом
Ездить в метро с такими деньгами, какие шуршали у нее под локтем в дурацкой лаковой сумке, было более чем рискованно. Но Татьяна надеялась, что в своей новой одежде она сойдет за нищую нелегальную иммигрантку, возвращающуюся со швейной фабрики или с уборок в богатых домах, так что на ее сумку никто не позарится. В вагоне она забилась в дальний угол у окна: ей опять повезло, там, где она вошла, народу было еще не слишком много, и ей удалось занять свободное сиденье, а на следующих остановках вагон заполнился под завязку и разглядеть ее в толпе можно было только чудом.
Когда за темными стеклами вагона замелькали белые кафельные плитки станции «Church Avenue», Татьяна с трудом поднялась и начала потихоньку проталкиваться к выходу.
Глава 15
Дом на Тернер-Плэйс ничем не выделялся в ряду таких же закопченных билдингов, разве что тем, что он стоял последним — за ним начинались старые громоздкие особняки, окруженные такими же старыми деревьями. Когда-то только что приехавшей в Америку Татьяне эти особняки показались воплощением богатства, но очень скоро она разглядела давно не ремонтированные крыши с отвалившейся черепицей, облупившуюся краску на стенах, нестриженые газоны. Да и машины, припаркованные у этих домов, были сплошь старых моделей, в основном древние спортивные драндулеты, что говорило о преобладающем в этом районе цветном населении.
По вечерам здесь было очень небезопасно, но Татьяна так устала, что ей сделалось все равно. До Тернер-Плэйс она доковыляла без приключений — сгорбленная, еле плетущаяся фигура ни у кого не вызывала интереса.
Черные пластиковые мешки вдоль улицы, обшарпанная, плохо освещенная вывеска пыльной антикварной лавчонки, а попросту магазинчика, торгующего собранным на улицах выброшенным барахлом, равнодушный хозяин в ковбойской шляпе, из-под которой выглядывали седые космы, — здесь ничего не изменилось за эти годы. Хозяин все так же курил бесконечные косячки, его продубленное городским ветром лицо было иссечено морщинами. Он неспешно кивнул Татьяне в ответ на ее приветствие и проводил ее взглядом до дверей грязного подъезда, выложенного плиткой и прохладного даже в самую жару. Однако прохлада была единственным достоинством этого дома. Да и то сохранялась она только в подъезде, видимо, из-за особенностей постройки. В квартирах было вечно нечем дышать от жары, а в кухонных шкафчиках стенки шевелились от тараканов. Кроме того, здесь всегда отвратительно пахло смесью тяжелого пота, горелой селедки и арахисового масла, а также марихуаны, дешевого алкоголя и просто табака.
В первую же неделю ее приезда в Америку, когда она поселилась в доме на Тернер-Плэйс, в квартире, превращенной в общежитие для нелегалов, — на лестничной площадке пахло еще и трупом, и Татьяну поражало то, что никто не обращает на это внимания. Может быть, мне мерещится, — думала она, — может быть, это какое-нибудь средство от тараканов так жутко воняет… Но, в конце концов, запах сделался непереносимым, и в конце недели молчаливые полицейские вынесли из соседней квартиры черный пластиковый мешок с останками какого-то несчастного.
Перепуганная Татьяна тогда лихорадочно начала искать возможность съехать, вцепилась в Марка, владельца целой сети квартир-общежитий в разных концах Бруклина, и он выдал ей адрес дома на Кингс-Хайвей, где она и прожила первые свои полгода в Америке.
Войдя в подъезд, Татьяна вошла в тесную обшарпанную кабину лифта и нажала кнопку четвертого этажа.
Из квартиры 4С на лестницу выплывал запах жарящихся куриных ног. На Татьянин стук открыла белокурая молодая особа, раскрасневшаяся от плиты, и выжидательно уставилась на незваную гостью.
— Здравствуйте, — сказала Татьяна по-русски, безошибочно определив соотечественницу. — Вы не знаете, свободные места есть?
— Та ну, мамочка, какие там свободные места! — эмоционально воскликнула девушка. Ее акцент выдавал уроженку Украины. — Нас тут напихано… как только Марк не лопнет от жадности! Еще две перехородки поставил, змей!
Видимо, у Татьяны был ужасный вид, потому что украиночка вдруг замолчала и внимательно посмотрела на нее. В ее глазах мелькнул огонек сочувствия.
— А что, тебе ночевать нехде?.. Ну, проходи, у меня в комнате одно место есть, Марийка до выходных не приедет, она в Нью-Джози с проживанием. А завтра Марку позвонишь, у него всегда есть какой-никакой закуток. Может, даже и район получше будет, а то тут столько этих… африкан-американ, спасу нет!
Она провела Татьяну на кухню и усадила на колченогий стул…
— Я бы и сама тут жить не стала, если бы не чипово, — она выставила на застеленный дешевой клеенкой стол сахарницу, чашку, зажгла газ под чайником. — У нас тут постоянных-то нет, только временные… Мы с подружкой из Украины приезжаем уже третий раз, денег замолотим — и назад. Мацу катаем, у одного пейсатого. Видала? — она протянула к Татьяниному лицу маленькие крепкие руки. Ладони и пальцы были покрыты сплошной ороговевшей мозолью, более темной в середине и желтовато-прозрачной по краям. — Он ничего мужик, платит всегда вовремя, и нас с Валюшкой уже запомнил, сразу принимает на работу. Некоторые справку требуют, что джуиш… Знаешь, мацу не еврейкам нельзя катать! А этот ничего, спросил только, ну, мы сказали, что джуиш, он нас и взял. Может, и не поверил, конечно, но мы хорошо работаем, он нас теперь знает…
Она налила Татьяне кипятку из засвистевшего дурным голосом чайника, положила пакетик заварки, всыпала в чай три ложки сахарного песку.
— Ну, пей, пей, вон бледная какая!.. А потом пойдешь, приляжешь. На Марийкино место. Только белье я сниму, а то она приедет, ругаться будет. Ты уж сегодня так поспи. Сама-то нелегалка? На время или совсем?
— Не знаю еще, — выдавила Татьяна. От чаю ее развезло, как от хорошей порции спиртного. Она чувствовала, что, если сейчас не ляжет, уснет прямо за столом.
Девушка это поняла.
— Ну, допивай, пойдем. Меня Надя зовут. А тебя?
Татьяна шевельнула губами, собираясь назвать собственное имя, но передумала и сказала:
— Вера…
— Вот как хорошо, — развеселилась Надя, — Надежда и Вера, все, как положено! Ну, пойдем… Народ-то сейчас, в основном, отдыхает, потому что вставать рано на биржу, а кто-то еще с работы не пришел. Ты где работать собираешься? Хочешь, я тебя устрою мацу катать? Или можно Фаню попросить, она на швейке работает. Хочешь?..
Она открыла перед Татьяной шаткую дверь, отделяющую закуток-времянку от коридора, и впустила ее в крохотную, шириной в несколько шагов, каморку. В ней лежали два матраца: один широкий, другой узкий, и между ними оставался тесный — только ногу поставить — проход. Больше в комнатке ничего не было, кроме прибитой под подоконником полки. На ней стояло зеркальце на пластмассовой подставке и валялась какая-то нехитрая косметика. На широком матраце спала маленькая, как ребенок, девушка, второй был пуст.
— Это Валюшка, — понизив голос, сказала Надя. — Устала. У нее ручонки вообще как у куклы, вначале она даже плакала, так болели… Мацу катать трудно. А потом, когда мозоль нарос, привыкла. Я думала, она второй раз не поедет, тяжело. А она и второй раз, и третий поехала. У нее двое ребятишек, а мужа нет, в шахте завалило. Кто кормить будет? Государство? Сама знаешь, как оно у нас пенсии платит. Курам на смех.
Она проворно собрала белье с узкого матраца, подумав, накрыла голую подушку ветхим, но чистым полотенцем.
— Ничего, так поспишь одну ночь… Ложись, ложись. На тебе лица нет. Если в туалет ночью пойдешь, на меня не наступи, я с краю, с Валюшкой сплю, у меня вечно то нога, то рука с койки спадывает. И не заблудись тут у нас, ванная направо и еще раз направо. Нагородил Марк, как он не лопнет… Но ничего, ничего, он все равно хорошее дело делает: у нас денег-то нет за квартиру платить, а тут дешево. И документов не спрашивают. У тебя документы-то есть?.. Ты сумку под подушку положи. Мало ли что — ночью кто встанет, наступит, рассыплет, не дай Бог, затеряется или порвется какая-нибудь бумажка. Я-то за батарею прячу кошелек. Тут у нас, знаешь, проходной двор…