Зверь из бездны. Династия при смерти. Книги 1-4 (СИ)

Еще более ясно, что Петра не было в Риме, когда явился туда Павел, из последней главы Деяний Апостольских. Она изображает Павла далеко не в таких благоприятных условиях, как рисует Фуар, противополагая его Петру. Павел входил в Рим именно совершенным незнакомцем для местной иудейской общины, не имеющим ни письменных рекомендаций, ни именитых лиц, которые бы его представили. Он приближался к Риму со страхом за свое одиночество и очень ободрился, когда несколько христиан вышли навстречу ему за город. При первом свидании, иудейские старшины прямо говорят Павлу: мы не имеем понятия, что ты за человек. Мыслимо ли было бы подобное равнодушие, если бы в Риме существовала церковь, руководимая Петром, участником и покровителем избрания обращенного Савла в число апостолов и усердным посредником примирения между ним и иудействующими противниками его, как апостола языков? Будь Петр старожилом и тем более епископом в Риме, иудейство Вечного города, в то время еще вовсе не разобщенное с христианами, могло принять Павла хорошо или дурно, глядя по внушению Петрова авторитета. Ведь Петр с иудейством связи никогда не порывал. Но оно Павла никак не приняло. Приглашенные Павлом на состязание о вере иудеи откровенно сознаются «Мы ни писем не получали о тебе из Иудеи, ни из приходящих братьев никто не известил о тебе», — полное неведение!
Наконец, из доказательств косвенных и даже «от противного», не следует упускать из вида учения эбионитов, этих христианских зилотов, строжайших ревнителей иудейского толка. Они не могли примириться с широкой религиозной терпимостью и свободомыслием Павла, как апостола языков, и почитали его отцом ересей. В эбионистическом памятнике «Деяния св. Петра», возникшем по исследованию Липсиуса, в первоначальной грубой редакции, около тридцатых годов II столетия, Павел изображен под маской Симона Волхва. Ап. Петр, идеал христианина иудейского толка, следует за «ересиархом» из города в город, чтобы своей проповедью исправлять вред его «лжеучения». И вот — апостол настигает Симона в Риме, центре его духовной власти, побеждает его в споре о вере и затем принимает мученическую смерть от Нерона. Позднейшее развитие легенды с течением времени примирило христианство обрезания с христианством языков и рисует Петра и Павла действующими уже совместно, а враг их, Симон Гиттонский, обозначает, без всяких полемических аллегорий, действительного еретика, известного из Деяний Апостольских и почитаемого за отца гностических сект. К концу II века из этого корня вырос любопытный христианский роман «Recognitiones». Прохожу здесь молчанием этот эпизод, так как в работе моей об «Античной магии» и в «Арке Тита» ему посвящено много страниц.
Из Деяний Апостольских известно, что в среде двенадцати, по отходе от них Спасителя и с принятием в число их Павла, действительно, возникла острая рознь из-за вопроса, поскольку обязателен иудейский закон для последователей Христа. Сомнения эти предполагаются разрешенными на Иерусалимском соборе 51 года, но сомнительно, чтобы выработанная им теория сразу привилась к живой практике. Эбионистическое течение оказалось сильнее Павлова, выжило апостола языков из Палестины и установило нечто в роде контроля над его деятельностью в Европе. Поэтому скептики Тюбингенской школы, а за ними Ренан принимают, в основе, эбионистическое предание: что св. Петр, являясь по следам Павла в Антиохию, Коринф, Рим, имел миссию как бы ревизора, приходившего парализовать «новшества», которые Павел вносил в создаваемые им общины, и направлять христианское течение по Моисееву руслу. Первым высказал эту гипотезу Неандер в 1818 году. За ним последовали Баур, Гильгенфельдт, Фолькмар, Пеллер и Липсиус. Критика этого теологического вопроса не входит в мои цели; эбионистическая легенда важна здесь лишь как показатель, упорно направляющий Петра в Рим уже после Павла. Замечу, однако, что всякая гипотеза, подобно медалям, — о двух сторонах: ап. Петр, в странствиях своих следом за ап. Павлом, с равной вероятностью, мог иметь задачей утверждать новообращенных в поученных ими истинах своим авторитетом старшего апостола. Павел в апостольской среде был человек новый, Иисуса на земле не знал и не слыхал. Необычайный миссионерский талант сделал его проповедь главным орудием распространения новой веры, но — когда миссионер кончал свою вдохновенную работу, — тогда появлялся, чтобы закрепить впечатление и покорить последних сомневающихся, очевидец, друг и ученик Христов, пастырь Его овец, краеугольный камень Его зиждимой церкви. А что такое авторитетное сотрудничество стало особенно необходимым в конце пятидесятых и в начале шестидесятых годов I столетия, живо заметно по лихорадочной религиозно-политической экзальтации, которая в это время охватила мир иудейский и христианский. Умы были неспокойны; а когда умы неспокойны, простой, трезвой веры им мало, — нужны чудеса, нужна символика, порождающие Симонов Волхвов, смущающие чистоту первобытного Откровения. Чтобы оградить последнюю от ложных наносов, проповеднический гений Павла нуждался в живом историческом авторитете Петра. И, быть может, вот почему «Первое Соборное послание» верховного апостола, направленное против лжеучений из мнимого Вавилона, так заметно отражает в себе «Послание Павла к ефесянам». В этом втором говорил вдохновенный ученик, более гениальный, чем сами его учителя, в первом ipse dixit. Пример такой защиты Павла своим могучим авторитетом ап. Петр дал во втором своем послании, когда явно отвечает на чьи-то сомнения об апостоле языков: «Долготерпение Господа нашего почитайте спасением, как и возлюбленный брат наш Павел, по данной ему премудрости написал вам, — как он говорит об этом и во всех посланиях, в которых есть нечто неудобовразумительное — что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают, как и прочие Писания» (П. II. III. 15, 16). Итак, вразумлять невежд, утверждать неутвержденных, — вот миссия — Петра в тылу «неудобовразумительного» Павла. Апостол обрезания завершает набело черновой труд апостола языков.
 
Итак, почтем за возможное: Петр не был епископом римским, но жил, а если жил, то, конечно, и проповедывал некоторое время в Риме, придя туда после апостола Павла, не ранее 61 года. Если гонение Нерона было в действительности, то, конечно, нет ничего невероятного в том, что оно настигло ап. Петра, и он принял крестную казнь. Но, не имея никаких положительных данных в пользу предания о гонении, мы должны с тем же скептицизмом отнестись к сомнительной части сомнительного целого, т.е. к казни апостола Петра. Кроме романа, апокрифических повестей и легенд II — IV века, данных к утверждению Петровой легенды тоже нет. А попытки католических богословов найти такие данные в книгах канонических — несчастные и неудачные натяжки, в которых доброе желание заменяет логику, а полемическая изворотливость — здравый смысл. Так, они утверждают, будто двадцать первая глава Евангелия от Иоанна заключает в себе (ст. 18) пророчество о мученичестве Петровом, исходящее из уст Самого Христа. Богословские рассуждения не входят в тему моей работы. Я ограничусь только замечанием, что в стихах этих нет никакого ни буквального, ни в прямом смысле намекающего, общего пророчества о крестной смерти, — притом в положении опрокинутого вниз головой, — которою заставляет умереть ап. Петра ходячее предание. Что пророчество имеет в виду род смерти Петра, об этом свидетельствует следующий стих 19. Но — какая это была смерть, мы из него заключить не можем. Альфред Луази (" Le Quatrième Evangile", Paris 1903) настаивает, что автор 18 и 19 стиха писал их, зная предание о смерти апостола, которое мы знаем. Я, напротив, думаю, что он имеет в виду какую-нибудь другую легенду, которой мы не знаем, потому что с процессом крестной казни аллегорические намеки 18 стиха имеют мало общего. Писатель, знавший нашу легенду, намекнул бы на нее много прозрачнее и ярче. Мы увидим несколько ниже предположение Ренана и др., что вся эта вставка — настолько поздняя, что навеяна уже живописными изображениями распятия, которых первые века христианства не имели. Хорошо известно, что христианское искусство раннего периода оставило нам крайне мало изображений пыток и казней, которых описаниями, наоборот, столь невероятно богаты жития. Ле-Блан утверждает, что был церковный закон, воспрещавший христианам изображать эпизоды Страстей Христовых, последующие за появлением Иисуса перед Пилатом ("Inscriptions Chrétiennes de la Gaule. I. 156).