Смотрите, как мы танцуем

– Сначала я не понял, – объяснял осведомитель, местный житель, снабжавший информацией полицейских и за это получавший в конце месяца приятную сумму. – Машина была припаркована за пределами квартала, у самой стены. В машине сидели трое. Два марокканца и один европеец. Европеец сидел сзади. Он и снимал.
Осведомитель постарался на славу. Записал марку и номер автомобиля, подробно рассказал, как выглядели водитель и его товарищ. Омару понадобилось меньше суток, чтобы выяснить, что «рено» принадлежал коммунисту, у которого французский журналист брал интервью. Они попытались зайти в трущобы и расспросить их обитателей, но те испугались и попрятались. Тогда они ограничились тем, что сняли на пленку стену. Журналиста выдворили из страны, пленку уничтожили, а оппозиционер исчез. Таким образом, никто этого фильма не увидел.
Стена тянулась вдоль прибрежного шоссе, на значительном участке дороги между Рабатом и Касабланкой, и была достаточно высока, чтобы скрыть от глаз автомобилистов внутреннюю жизнь трущоб. Омар лично осуществлял надзор за работами. Он заставил жителей самих строить эту стену. Он объяснил им, что речь идет о безопасности детей: а вдруг им вздумается перебежать через трассу и они попадут под колеса скоростного автомобиля, принадлежащего какому-нибудь богатею? В таком случае им уже ничем нельзя будет помочь. Абсолютно ничем. Это для их же блага и для блага их жен, которые, как и все женщины, страдают излишним любопытством и любят перекинуться взглядом с проходящими мимо красивыми парнями. Эта стена, говорил он, нужна для того, чтобы вам не было стыдно за свое убогое житье, за обшитые жестью домишки, за грязные улочки и застиранное белье, висящее на веревках. Вы хотите, спрашивал Омар, чтобы все видели, как на ветру развеваются трусы ваших жен и поношенные рубашонки детей?
Прижавшись лбом к стеклу, Омар вспоминал чистый голос молодого коммуниста. Однажды ночью задержанный рассказал ему историю о русской царице, взор который не хотели омрачать картинами нищеты и разорения в деревнях. И пока она в окружении подданных путешествовала по разным уголкам своей необъятной империи, ей и в голову не приходило, что очаровательные деревушки, которыми она любовалась, были всего-навсего расписанными листами картона. Браим поставил машину на авеню Темара, в нескольких метрах от православной церкви. Уже брезжил рассвет, озаряя колокольню с куполом и золоченый крест над ней. На тротуаре стояли лужи, мужчины с молельными ковриками под мышкой шагали, опустив голову: они торопились в ближайшую мечеть. На ступенях перед входом в дом сидел сторож. Худой мужчина без возраста, никогда не брившийся, куривший пахнущие хлоркой сигареты. Он носил засаленную вязаную шапочку и коричневый свитер, подаренный одной из состоятельных жительниц дома. Он сделал жене шестерых детей, и они все вместе ютились в одной комнате на первом этаже. Поэтому он часто сидел на лестнице и курил сигареты, оставлявшие на языке сероватый налет. Иногда он подметал метлой ступени или тер перила замусоленной тряпкой. Заметив машину Омара, он поспешил ему навстречу:
– Здравствуйте, господин.
– Здравствуй, Хосин. Какие новости?
– Все спокойно, очень спокойно. Сообщить совсем нечего.
– Она дома?
– Да, господин. Два часа как вернулась. Пришла пешком, господин, туфли несла в руке. Я ей сказал, что это неосторожно – ходить одной в такой час, среди ночи. Мало ли тут всякого сброда, но она сказала, что ей наплевать. Что с ней ничего не может случиться.
Омар достал из кармана монету и сунул ее в шершавую ладонь Хосина:
– Пойди выпей кофе, старик. И бросай курить. Ты неважно выглядишь.
Она открыла ему дверь. Он посмотрел на ее лодыжки, тонкие, загорелые. Заметил кровоточащую ссадину.
– Ты поранилась?
– Ерунда. Новые туфли. Хочешь есть? Может, кофе выпьешь?
 
– Потом. Давай немного поспим.
Он пересек маленький коридор и вошел в спальню. Снял пиджак, рубашку, обувь и в одном белье растянулся на кровати. На ковре лежала маленькая белая собачка с кудрявой шерстью.
– Не закрывай ставни.
Омар утверждал, что любит эту комнату, потому что даже зимой в нее с раннего утра заглядывает солнце и греет ему кости. Он говорил, что очень приятно спать, завернувшись в теплые лучи, словно старый кот или ящерица на каменной стене. Однако правда состояла в том, что он боялся темноты. Боялся, как малый ребенок. Боялся закрывать глаза. У Омара была опасная профессия. Каждый день он рисковал жизнью, однако ничто, абсолютно ничто не вызывало в нем такого страха, как тот момент, когда его веки тяжелели настолько, что он не мог сопротивляться и на него наваливался сон. Ему снилось, что он сражается с ночью и чувствует какое-то движение во тьме, улавливает бесшумную поступь хищника, угрожающего напасть из мрака. Врач предупредил его. Он погружается в слепоту. Это неизбежно, и никакое лечение не сможет победить болезнь. Скоро мир превратится в непроницаемое темное пространство, а его жизнь – в бесконечное путешествие по сырым подземным галереям в компании кротов, змей и крыс. Он лишится света.
– То, что не видно, не существует.
– Что?
– Так, ничего. Сельма, приляг рядом со мной. Давай немного поспим.
Сельма так и не смогла заснуть. Ее мучили желудочные колики, во рту стоял кислый вкус. Ей хотелось подняться с кровати, всласть поплескаться под душем, что-нибудь съесть, но она неподвижно лежала, прижавшись к брату. Смотрела на него, своего исхудавшего старшего брата, лицо которого даже во сне выглядело встревоженным. Она держала его за руку. Он мог спать только так – его рука в ее руке, – и она чувствовала на своей ладони жесткую, покрытую чешуйками кожу Омара. К ней вернулся ее брат, и она не могла не думать о том, что Омара к ней направила Муилала. Он часто говорил о матери. Вспоминал детство с удивительной нежностью и радостью, которые, как всегда считала Сельма, были ему совсем не свойственны. Когда он постучал в ее дверь спустя несколько недель после ее переезда в Рабат, она испугалась. Решила, что он пришел ее покарать, устрашить, выволочь за волосы на улицу и насильно отправить обратно, в лоно семьи. Но он молча обошел комнаты, держа на руках свою собачку. Осмотрел крошечную кухню, выходившую во двор. Гостиную с голубыми кушетками и черным лакированным столиком, на котором красовалась хрустальная чаша, наполненная спичечными коробками. Потом спальню, залитую солнцем.
– Так вот где ты живешь!
Муилала ее предупреждала. Женщинам следует проявлять терпение. Со временем мужчины становятся мягче. Старея, они делаются более сентиментальными и ищут утешения в объятиях сестер или любовниц. Муилала не ошиблась: Омар несколько раз в неделю навещал Сельму. Просил приготовить блюда из его детства – суп из колотого гороха и морковный тажин. Омар подарил Сельме проигрыватель, и они вместе слушали песни Файруз и Асмахан [39]. Он просил ее накраситься, как сирийская дива, и любил наблюдать, как она, сидя перед зеркалом с карандашом-подводкой в руке, сосредоточенно рисует под глазами длинные черные стрелки.
Он научил ее всему, и прежде всего говорить. С подлежащим, сказуемым, дополнением – совсем как втолковывали им учителя в колониальной школе. Он преподавал ей новую грамматику. Науку умолчаний, намеков, правила страха и слежки всех за всеми. Он научил ее с настороженностью относиться к разговорам по телефону, к задушевным беседам, к метафорам. Он постоянно твердил:
– Слушай внимательно и не распускай язык. Все, чего ты не сказала, принадлежит тебе. Все, что сказала, принадлежит твоему врагу.
Он купил ей маленький блокнот в кожаной обложке, и Сельма, пользуясь ей одной известным шифром, до конца своих дней записывала туда события прожитого дня. Однажды она рассказала Омару о стюардессе, у которой бывала дома. Люди прозвали ее «баронессой», потому что девушка посматривала на всех свысока и пользовалась духами, купленными в Париже. Она провозила в своем багаже запрещенные журналы и книги и вместе со своими гостями устраивала тайные чтения. В тот день Омар долго и ласково гладил Сельму по голове, словно собаку, принесшую хозяину брошенную палку.