Folie a Deux (СИ)

— Не двигайся, Моника. Я серьёзно. Если продолжишь, я долго не продержусь. Ты очень влажная. Я не думал, что всё будет так интенсивно, — он сжимает подушку по обеим сторонам от меня. Зажмуривает глаза так, что это вызывает складки на лбу и переносице. Я уже достаточно привыкла к преобладающей темноте, чтобы видеть то, как он так или иначе пытается вернуть контроль. Если бы я только знала, зачем это делать. Но я не имею ни малейшего понятия. И, не сдержавшись, скольжу руками от прекрасного в своей почти агонии лица к мускулистой и чуть влажной спине.
Это действие сказывается на Райане в мгновение ока. Он сильнее стискивает постельное бельё прежде, чем, распахнув глаза, совершает неистовый толчок. Слишком скоро всё вокруг словно начинает вращаться. Жар заполняет без преувеличения каждую клеточку моего тела. От этих ощущений, излучаемых взглядом, кожей, движениями, прикосновениями и ласками, совершенно невозможно отгородиться. Ни эмоционально, ни физически. Я и не пытаюсь. Лишь стараюсь не забыть о необходимости дышать. Но это тоже тяжело. Вдохи застревают по пути в лёгкие, кислород встаёт комом в горле, и оно горит от нехватки воздуха. А может, это сгораю я. Ведь всё более, чем просто интенсивно. Всё… незабываемо. Каждая секунда в отдельности. И я хочу и не хочу кульминации. Часть меня желает остаться в этом моменте навсегда.
Я чувствую скользящее касание левой руки. От колена вверх по ноге. Перемещаясь по коже, пальцы словно задевают нервные окончания. Душу. Сердце. Не просто часть моего тела, а мой внутренний мир. Учащённое, прерывистое дыхание не оставляет меня равнодушной. Кто-то из нас двоих издаёт стон. Я? Он? Я не знаю. Лишь понимаю, что всё принимает неистовый характер. Буквально всё. Проникновение, хрипы, звуки. Это хаос. Безумие. Но оно идеально. Совершенно. Божественно.
— Ты захочешь так ещё? — утратив контроль над разумом, еле спрашиваю я между вдохом и стоном. В нижней части живота концентрируется жар. Зарождается фактически пожар. Райан дрожит внутри меня. Надо мной. Явно близкий к тому, чтобы достичь грани и перейти через неё.
— Я уже хочу. А теперь ты должна кончить, Моника. Прямо сейчас, — чуть ли не умоляя, настолько просительными и взывающими ко мне звучат слова, он совершает ещё один глубокий толчок, и я подчиняюсь. Растворяюсь в обоюдном удовольствии. Чувствую тепло и приятную невесомость в ногах. Умиротворение. Голову Райана, уткнувшуюся в подушку рядом с моим левым ухом. Горячее дыхание, овевающее ушную раковину. Тяжесть тела вдавливает меня в матрац. Но я не желаю отказываться от её умопомрачительного ощущения столь скоро и касаюсь немного спутанных волос правой рукой. Слышу вздох в ответ на это, будто протест, но, когда больше ничего не происходит, автоматически расслабляюсь. Несмотря на то, что пока не могу поверить в случившееся. В то, что мы, и правда, сделали это и, может быть, проделаем всё снова, если не выйдет с первого раза.
— Тебе ведь понравилось?
Райан приподнимает голову и устанавливает между нами зрительный контакт. Смотрит словно с вопросом в глазах. Недоумением?
— Ты же шутишь, да? Я всё ещё в тебе. И мне, правда, тебя не хватало. Именно тебя, — он целует меня в… лоб. Чуть помедлив, покидает моё тело будто неохотно. Но лишь ложится на правый бок, не отодвигаясь куда-то прочь. И опускает свою левую руку мне на живот. — Тебя не беспокоит то, что ты можешь поправиться и измениться фигурой?
— Нет. Это будет стоить того.
— А если бы на моём месте был кто-то другой, ты бы тоже попросила его об этом?
— Я так не думаю, — я не понимаю, зачем он спрашивает об этом. Мне хочется максимально уйти от ответа. Я искренне надеюсь, что подобных вопросов больше не будет. Пульсация сердца в груди почему-то ускоряется. Если бы я только могла быть полностью открытой и честной… Но это бессмысленно. Ни к чему. Чревато эмоциями, которые никогда не будут разделены. — Так что там с тортом?
— Мне казалось, ты не хочешь.
— Я передумала. Давай съедим сразу половину. Хотя не факт, что у них остался хоть кусочек. А сейчас уже поздно.
 
Спустя некоторое время я понимаю, что переборщила со сладким. Нам принесли четверть полноценного десерта и ещё нескольких пирожных. Всё шоколадное и невероятно вкусное. Мы ели прямо из общей тарелки, хотя вместе с ней нам предоставили и блюдца с ножом, но мы едва ли обратили на них своё внимание.
— Всё, я больше не могу. Доешь это пирожное сам.
— Я тоже не могу. Мне известен один способ быстро избавиться от части калорий, но я даже не в состоянии пошевелиться. Выключи, пожалуйста, лампу.
— Ты что, собираешься спать?
— Всего пару часов, Моника. Я плохо спал в предыдущие несколько ночей. Разбуди меня где-нибудь в начале двенадцатого, и мы продолжим с того места, на котором остановились. Если, конечно, сама до тех пор не заснёшь.
Я дотягиваюсь до кнопки и погружаю комнату в темноту. Прислонившись к изголовью всё ещё с ложкой и тарелкой в руках, слушаю шум волн и звук, с которым происходит замедление мужского дыхания. И к собственному ужасу по прошествии нескольких минут неподвижного сидения ощущаю не слёзы, но что-то близкое к ним и олицетворяющее их. Приступ непонятной боли, возникающий в грудной клетке. В наших отношениях я его ещё ни разу не чувствовала. Так бывает, когда люди занимаются именно любовью? Если делают всё нежно, мягко и неспешно? И если мужчина соглашается дать тебе ребёнка, а после ведёт себя не так, как ты привыкла, да и до того в принципе тоже? Я чувствую себя… сумасшедшей. Или больной. Потому что все, кого я знаю, услышав о моих действиях, сказали бы, что мы утратили рассудок. Каждый по-своему. Или в то же время совершенно одинаково. Я, когда осмелилась попросить у женатого мужчины фактически меня оплодотворить, а он, когда совершил этот шаг. Планировать чуть ли не семью с другой женщиной, в то время как у тебя уже есть законная жена и дети… мои родители поседеют, если узнают. Грейс возненавидит за ложь. И лишь Ребекка, возможно, произнесёт что-то ободряющее. Поинтересуется, какой он в постели. Но и это не гарантировано. Она просто смотрит и фантазирует, но сама никогда не изменит человеку, с которым состоит в отношениях в настоящий момент.
Я отношу всю посуду и столовые приборы на обеденный стол. А потом возвращаюсь в спальню и выхожу на террасу. Лёгкий бриз время от времени чуть теребит мои волосы и проходится по обнажённым ногам. Берег и вода совершенно скрыты темнотой. Из-за знания, что все вокруг спят, мне кажется, что я осталась одна в целом мире. Данное ощущение невольно вызывает во мне размышления о будущем. Попытку разобраться в том, зачем Райану Андерсону мой ребёнок. Как всё это будет, и что он скажет жене. Я не могу представить этот разговор даже в общих чертах. Изменять это одно, но заводить наследника на стороне, который чисто теоретически сможет претендовать на часть состояния наравне с законными детьми, это совсем другое. Даже если денег хватит не на один десяток отпрысков и внуков, на что пойдёт и так терпящая многое женщина, когда всё начнёт заходить уж слишком далеко?
— Присвоила мою рубашку, Моника? Теперь понятно, почему я нигде её не увидел.
— Что ты здесь делаешь? Ты же хотел спать.
— Я и спал. Но твоя сторона кровати оказалась прохладной, а ты ведь помнишь, что я люблю тепло. Можешь снова согреть меня, как тогда? Только без повторения расставания? — он прижимается ко мне, будучи совершенно голым. Уже готовым проявлять физическую активность. Я цепляюсь за перила, когда чувствую возникновение слабости в ногах. Всем виной рука, пробирающаяся под рубашку и уверенно достигающая моего центра. Мужские пальцы скользят в его влажность за долю секунды. — Так можешь или нет?
— Здесь?
— Да, прямо тут. Все спят. Никто нас не увидит. Но меня всё равно заводит мысль, что это возможно. Что в случае чего мне бы позавидовали, — правая рука расстёгивает несколько верхних пуговиц, после чего, пробираясь под ткань, указательный палец обводит выпирающие контуры ключицы. Я вздрагиваю, как будто через моё тело прошёл слабый заряд тока, и, словно марионетка, поворачиваю голову, чтобы увидеть Райана.