Борись за меня (ЛП)

— Ваш бугорок только начинает вырисовываться.
— Мне повезло, я думаю.
— С моим первым ребенком живот не показывался до двадцать третьей недели. Люди просто думали, что я много ем, — она издала легкий смешок, а затем взяла в руки ультразвуковой прибор. — Я начну сейчас, если вам нужно будет остановиться или что-то еще, просто дайте мне знать.
— Спасибо.
Дженна наносит на мой живот какую-то липкую массу, размазывает ее ультразвуковым прибором, а затем плотно прижимает маленький прибор к нижней части живота.
Ухающий звук заполняет комнату, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на аппарат, гадая, что это за чертовщина.
— Это сердцебиение ребенка.
— Оно звучит так быстро, — задумываюсь я.
— Да, это намного быстрее, чем сердцебиение взрослого человека. Но оно кажется здоровым, — она наклоняет прибор, продвигая его по кругу. — Это сердце. Если присмотреться, можно увидеть четыре камеры.
У моего ребенка есть сердце… и оно бьется… и у него есть все камеры. Я смотрю на экран, не совсем понимая, что за чертовщину я вижу, но легкая улыбка Дженны заставляет меня чувствовать себя лучше.
Потом я вижу лицо. Маленькое лицо, но оно ясное как день. Здесь есть два глаза, нос и рот. Ребенок немного шевелится, и его профиль становится таким четким. Моя рука тянется к губам, и я задыхаюсь, когда на глаза наворачиваются слезы.
— Как я могу уже любить его или ее? — спрашиваю я.
Она улыбается и снова двигает прибором.
— Потому что вы мама. Позвольте мне просто взглянуть и сделать кое-какие замеры, — голос Дженны чуть меняется, когда она начинает щелкать клавишами и кивать сама себе.
Мне кажется, я вижу руку, но ребенок может быть и осьминогом, насколько я вижу по тому, как часто все двигается, но Дженна, похоже, уверена в том, что видит. Она еще немного пощелкала, наклонив голову и приблизившись к экрану, пока что-то рассматривала.
— Все в порядке? — спрашиваю я, внезапно почувствовав нервозность.
— Я просто измеряю, вот и все… — Дженна улыбается, а затем возвращается назад. — У вас сейчас как раз двадцать недель, верно?
Я киваю.
— Да. Знаете, последние две недели у меня были судороги, но доктор Мэдисон сказала, что это совершенно нормально.
— Да, судороги — это нормально, когда матка растягивается.
Дженна выглядит сосредоточенной, поэтому я заставляю себя сосредоточиться на том, чтобы оставаться спокойной. Если что-то не так, они мне скажут. Я не могу нервничать только потому, что мне кажется, что в комнате что-то изменилось.
Однако инстинкты не позволяют мне этого сделать.
У меня сжалось горло, а в нутрии появилось грызущее чувство, не имеющее ничего общего с ребенком.
— Дженна, — шепчу я, потому что говорить слишком громко — плохая примета. — Все в порядке?
— Я просто собираюсь позвать рентгенолога, чтобы она кое-что посмотрела. Я не хочу, чтобы вы волновались, что, как я знаю, невозможно, но знайте, что все в порядке. Я просто не могу кое-что разглядеть, и мне нужен второй человек, чтобы попробовать, хорошо?
Я киваю, потому что что еще я могу сделать? Я лежу на этой кушетке одна. Голова откидывается на подушку, и я начинаю считать. Я считаю, потому что это не требует усилий. Я досчитала до тысячи тридцати пяти, когда вошли Дженна и еще две женщины.
Одна из них — доктор Мэдисон.
— Все не так хорошо, да?
Доктор Мэдисон подходит к кушетке и ободряюще кладет руку мне на плечо.
— Мы не знаем, верно ли то, что видит Дженна. Я не хотела, чтобы ты оставалась в одиночестве, поэтому я здесь просто для поддержки.
Если она считает, что ей нужно стоять здесь и держать меня за руку, то меня это не утешает, потому что это плохо.
— Что с моим ребенком? — спрашиваю я, когда по лицу катится очередная порция слез.
— С ребенком все в порядке, мы просто видим кое-что здесь, — говорит другой врач, указывая на экран. — Это ваша плацента, и здесь есть тень, которой не должно быть. Ребенок немного маловат, и я бы хотел отправить вас на другой вид УЗИ, который позволит лучше понять, что происходит.
 
Я качаю головой, пытаясь сдержать слезы.
— Я не понимаю.
Наташа сжимает мою руку.
— Я хочу отправить тебя в Лихай-Вэлли на обследование. Я позвоню в местную бригаду.
— Мне нужно бояться?
— Сейчас нет. Ребенок в порядке, сердце, легкие и все остальное в норме. Мы считаем, что лучше перестраховаться, если на УЗИ обнаружится что-то анормальное. Это имеет смысл, — ее улыбка мягкая, и ее слова, вероятно, должны быть успокаивающими, но все, что я слышу — это «анормальное».
Я думала, что этот день будет замечательным. Деклан должен был приехать, мы бы увидели нашего ребенка, узнали пол, а потом, возможно, начали бы планировать наше будущее.
Вместо этого я получила от Майло сообщение, что покупатель согласился перенести дату закрытия сделки, Деклан в Нью-Йорке, а не здесь, со мной, и теперь вот это.
Мне помогают подняться в сидячее положение, потому что я слишком сильно дрожу, чтобы сделать это самостоятельно. Я никогда не чувствовала себя такой уязвимой, как сейчас.
— У тебя есть кто-нибудь, кто может тебя отвезти?
Я качаю головой.
— Нет, я сама могу вести машину.
— Я бы предпочла, чтобы ты этого не делала. Ты расстроена, поэтому мы позвоним и попросим тебя отвезти, хорошо?
Я хочу возразить, но других вариантов нет. Никто, кроме Сьерры и Деклана, не знает. Я не могу сказать Элли, ведь она тоже беременна. Я могла бы позвонить Девни, но я не могу даже думать нормально.
— Я позвоню сестре и попрошу ее встретить меня там, чтобы она могла отвезти меня обратно, — говорю я Наташе, которая кивает.
— Я отправлюсь туда примерно через час.
Час ожидания, размышлений и поисков в интернете, чтобы узнать, какие есть варианты и насколько это может быть серьезно. Я не могу потерять этого ребенка.
Не тогда, когда это может быть единственное, что у меня есть от него, и что не покинет меня.
Тест сделан. С тех пор как меня привезли сюда, меня вырвало всего один раз, и сейчас я отдыхаю в палате. Единственное, что меня утешает — это то, что Сьерра уже в пути, а сердцебиение ребенка отдается эхом в комнате.
По крайней мере, я знаю, что он или она там. Жив. Сердце бьется. Я все еще не знаю, что они ищут, но оба рентгенолога были уверены, что нашли то, что насторожило моего врача.
В дверь тихонько стучат, и в комнату заглядывает Наташа.
— Привет.
— Пожалуйста, не скрывай ничего от меня. Что бы это ни было, я должна знать. Я с ума схожу.
Она садится на край кровати и берет меня за руку.
— Я не хочу, чтобы ты испугалась. Во время первого УЗИ мы обнаружили, что ребенок немного меньше, чем нам хотелось бы, учитывая, на каком сроке ты находишься. В этом нет ничего страшного, учитывая, что все дети растут и развиваются с разной скоростью, но, когда мы не видим должного роста между УЗИ, мы проверяем другие возможные признаки того, почему это происходит.
Я киваю, сдерживая тошноту. Дрожь сотрясает мое тело, когда я приближаюсь к пределу контроля.
— Просто скажи это.
— Это называется хориоангиома, то есть опухоль на плаценте. Иногда такое случается, они маленькие и не представляют проблемы, но твоя очень большая, и… Я обеспокоена. Учитывая маленький размер ребенка и то, как опухоль расположена близко к пуповине, нам нужно обсудить варианты.
Пол подо мной проваливается, и я могу потерять сознание. У меня опухоль, и она может навредить ребенку?
— А как же ребенок? — судорожно спрашиваю я.
Этот ребенок, которого я не планировала — единственное, что имеет значение. Они должны помочь ему. Мы должны сделать все возможное, чтобы он или она могли расти. Все идет не так, и я должна это остановить.
— Расслабься, Сидни, — пытается успокоить она меня. — Я знаю, что это очень много для восприятия, и у меня есть несколько коллег, которые совещаются по этому поводу, один из них работает в детской больнице в Филадельфии. Есть варианты, и как только он сможет оценить твое состояние, он окажет необходимую помощь. Однако я хочу, чтобы ты отправилась немедленно. Тебе нужно кому-нибудь позвонить?