Полночная чума

Они разговаривали при помощи блокнота и карандаша, потому что какой-то идиот вырвал отовсюду наушники, не иначе как полагая, что, удалив несколько фунтов лишнего веса, он тем самым сэкономит наперсток горючего. Бринк попытался уснуть, но постоянная вибрация и воздушные ямы не дали ему сомкнуть глаз. Так что ему ничего не оставалось, как коротать время, ведя переписку с пилотом.
  
Блокнот вновь оказался в его руках. Сейчас на нем красовалось целое предложение. «Откуда тебе известно, что они победили лишь благодаря ему?» Нолз видел, как он играл в бейсбол в октябре прошлого года, когда в Тарли 505-й парашютный обыграл с разгромным счетом 306-ю бомбардировочную группу. Как только Нолз узнал, что Бринк играл часть сезона за «Кардиналов» и был лично знаком с Диззи Дином, разговор на блокноте начал вращаться исключительно вокруг бейсбола.
Бринку хорошо запомнился тот матч в Тарли. Это был конец пятого иннинга. 306-я тогда опережала их на две пробежки, и тогда их ведущий игрок бочком-бочком ушел с первой базы. По его мнению, этот парень что-то там химичил с Уоттсом, пытаясь отвлечь питчера от биттера, но когда счет дошел до «2:1», раннер обернулся на трибуны. Бринк тогда проследил за его взглядом и увидел симпатичную блондинку, которая наблюдала за матчем, — должно быть, его подружка. И он явно собирался перед ней выпендриться. Бринк, который, будучи кетчером, стоял пригнувшись, выпрямился во весь рост и, как только тот парень бросился бегом, забросил мяч на вторую базу. Мяч долетел до Митчовски, который стоял на второй базе, еще до того, как раннер начал скользить. Именно в этот момент маятник удачи качнулся в другую сторону. В начале восьмого иннинга игроки 505-го заработали три очка, причем одно из них принес команде Бринк удачной пробежкой до первой базы.
Все это было слишком долго и сложно писать в блокноте. Так что Бринк ограничился словами «ему повезло» и вернул блокнот пилоту. Сержант расплылся в улыбке. Затем Бринк нацарапал на листке бумаги: «Устал. Хочу немного вздремнуть». Нолз кивнул.
Бринк откинул голову на летную куртку, которую засунул в качестве подушки между собой и дребезжащим стеклом, и закрыл глаза.
Спустя какое-то время перед его мысленным взором, как то обычно бывало, предстала Кейт. В этой картинке она, слегка склонив голову набок, неизменно убирала длинные темные пряди за ухо, такая была у нее привычка. Затем она повернулась к нему спиной, и он окинул ее с головы до ног пристальным взглядом — пробежал глазами от макушки к широким бедрам под шелковым платьем, а затем ниже, к неровному шву чулка на левой ноге. Шагнув к ней ближе, он встал у нее за спиной и, обняв за талию, прижал к себе, пригнулся и, убрав в сторону волосы, поцеловал в шею. Она с готовностью подалась в его объятия.
Один год, семь месяцев и шесть дней с того момента, как они познакомились. Четыре месяца и три дня с того черного дня, как он ее потерял. Он вошел в лабораторию и увидел ее лежащей на полу. Рядом валялся шприц, а на ноздрях белел порошок сибирской язвы.
Ирония судьбы заключалась в том, что она скончалась прямо у него на глазах. В ту пору ему казалось, что он распрощался со смертью, когда несколькими месяцами ранее вошел в кабинет Пола Чайлдесса и сказал, что ему не хочется уходить, что он не хочет никого подводить, но эти эксперименты с сибирской язвой и их страшные результаты стали причиной таких кошмаров, что он лишился сна.
Чайлдесс тогда накричал на него, однако потом сдался и снял его с поста руководителя лаборатории, которая билась над решением проблемы, как распылять сибирскую язву с самолета. Они тогда пришли к соглашению, он и Чайлдесс. Бринк останется в Портон-Дауне и будет заниматься опытами вместе с микробиологом Кейт Муди ее антибиотиком.
Благодаря Кейт, эта работа пошла на пользу как ему самому, так и его сну. Проработав полгода в одной упряжке, однажды вечером, выпив слишком много шампанского, чтобы отпраздновать успешную разработку А-9 — их первого совместного антибиотика, который приостанавливал рост бактериальных культур в чашках Петри, — они занялись любовью. Отец наверняка счел бы его труд праведным, если бы знал, чем занимается его сын. Бринк всегда думал именно так. Он трудится во имя борьбы с эпидемиями — на тот случай, если немцы, не дай бог, возьмут на вооружение смертельные инфекции.
Однако Бринк был не так наивен, и они с Кейт не раз спорили по поводу актиномицина. Успешная разработка антидота развязывала англичанам руки: слишком велик был кое у кого соблазн опробовать в качестве оружия споры сибирской язвы. Кейт, однако, поклялась, что этого никогда не произойдет. Ей это обещал сам доктор Чайлдесс, не раз подчеркивала она. Англия никогда первой не пойдет на применение нашей «милашки». Она всегда употребляла слово «милашка» вместо «сибирская язва», как и все англичане, что работали в Портон-Дауне. Обычно они начинали спорить друг с другом после постельных утех, когда Кейт лежала, прижавшись к его животу теплой спиной. «То, чем мы с тобой занимаемся, ты и я, — говорила она, — направлено на спасение людей. Нам с тобой повезло, крупно повезло, разве не так? Наша с тобой совесть чиста».
Лишь позднее он узнал, что до этого у нее был роман с Полом Чайлдессом. А еще чуть позже понял и то, что совесть не обязательно должна быть либо чистой, либо нечистой. Иногда у нее имеется и некое промежуточное состояние.
Услышав, как моторы слегка изменили свой гул, Бринк открыл глаза, и в следующее мгновение мир поплыл куда-то в сторону. Похоже, самолет дал крен. Нолз скользнул к нему через разделявшее их пространство, и их тела сплелись в клубок.
— Какого черта? — крикнул сержант. Теперь Бринк отлично слышал его голос, поскольку рот пилота был всего в нескольких сантиметрах от его уха.
Дышать было трудно, Нолз всем своим весом давил ему на грудную клетку, однако Бринк сумел повернуть голову вправо, чтобы посмотреть сквозь стекло. Первое, что он увидел, это облака, а затем — просвет между облаками, в который было хорошо видно, что они летят над сушей. И, похоже, не тем курсом, нежели предполагалось, потому что палец Нолза, когда тот чертил ему курс от Дакара до Англии, пролегал исключительно над морем.
Затем его внимание привлекло какое-то мутное пятно, которое, однако, быстро исчезло из вида, промелькнув мимо них столь стремительно, что Бринк так и не понял, что это было. Самолет тряхнуло, после чего крылатая машина ушла в пике.
Нос бомбардировщика был нацелен на слой облаков под ними, и Нолз откатился в носовую часть.
— Проклятье! — рявкнул он. За его плечом Бринк рассмотрел черную птицу с желтым носом. Она вынырнула откуда-то из-под них, стремительно увеличиваясь в размерах. Еще один самолет, решил про себя Бринк. На крыльях крылатой машины замигали огни. Так это же по ним ведут огонь!
В следующий миг в стеклянном колпаке их самолета появились дыры размером с кулак, и в них со свистом устремился воздух. Бринк почувствовал, как крошечные осколки поцарапали ему лицо. Ноги Нолза как будто взорвались, и бешеный ветер разметал по всей кабине кровь.
Затем самолет выровнялся, и за стеклом возникла сплошная белая пелена. Это они снизились до слоя облаков.
Двигатели гудели почти так же громко, как и раньше, поэтому, когда Нолз открыл рот — а он сделал именно это, — Бринк не услышал никакого крика. А Нолз по идее должен кричать, ведь ему раздробило ноги. Бринк потянулся и, схватив Нолза за куртку, подтащил ближе, после чего уложил на пол, насколько то позволяло сделать тесное пространство кабины. Из ноги пилота хлестала кровь, как будто то была не нога, а дырявое ведро. Бринк посмотрел на то, что осталось от конечности, постарался вспомнить, чему его учили в колледже. Черт, как давно это было!
Впрочем, ответ нашелся быстро — для этого было достаточно несколько раз пристально посмотреть на ногу сержанта. Бринк тотчас все вспомнил. Он увидел раздробленную бедренную кость, из которой наружу торчал костный мозг, и обрывки бедренной мышцы, — судя по всему, снаряд вошел в мягкие ткани с задней стороны бедра. Источником кровотечения, по всей видимости, была поврежденная Profunda femoris, однако сама артерия была не видна.