Царь нигилистов 5 (СИ)

Коля Богаевский, кадет примерно двумя годами старше, попросил разрешения сесть рядом на бревнышко и, получив оное, шепнул почти в ухо:
— Ваше Императорское Высочество, ночью будет продолжение. Примите участие?
— Спасибо за приглашение, — одними губами сказал Саша. — Только без вина, а то я вас не отмажу по второму разу.
— И без табаку?
— Это безусловно. Вино я ещё стерплю.
— В полночь, — сказал Николай.
— Договорились.
Саша поразмышлял на тему, брать ли с собой Володьку. С одной стороны, он ведь всё равно узнает и смертельно обидится. С другой: удержится ли у него язык за зубами?
Но отделаться от Володи не удалось, спал он чутко. Брат выскользнул из палатки вслед за Сашей в ночной, пахнущей хвоей и фиалками лес, под усыпанное звёздами июльское небо.
— Ты куда? — поинтересовался он.
— На прощальную пирушку.
— Возьми меня!
— Если поклянёшься молчать, — выставил условие Саша.
— Клянусь! — без малейших сомнений пообещал Володя.
Проводником был другой кадет лет пятнадцати по фамилии Соболев. Звали его Лёней.
Они углубились в чащу и скоро вышли на поляну, где пылал костёр. На это раз вечеринка была организована на нейтральной территории, не доходя до мест дислокации Второго кадетского корпуса.
Великих князей приветствовали вставанием и приглушенным «ура». Саша улыбнулся и призвал всех садиться.
Винный и табачный запах над поляной уже витал, но Саша сделал вид, что не почувствовал. Великим князьям подали чаю.
Гитару Саша положил рядом.
— Про Грецию прекрасно, — сказал Соболев, — но, к сожалению, не «Трубач».
— К сожалению, иногда приходится выбирать, — сказал Саша. — Есть вещи более важные и менее важные. Вольнолюбивые песенки — это не жизнь человека и не судьба идеи. Я бы не хотел ссориться с отцом из-за всякой ерунды. Да и «Трубача» всё равно нет, Никса в Гапсале, аккомпанировать некому.
Саша вспомнил, как в пионерском лагере году этак в 1982-м самодеятельная рок-группа отказалась петь «Поворот» «Машины времени», а потом ему объяснили, что песня запрещена. А теперь он не может петь «Трубача» во избежание гауптвахты и, главное, потери права на патентование изобретений. Это было неприятное чувство. Вот такие детальки и формируют будущих революционеров.
— Нет, Сен-Жюст не сдулся, — тихо сказал он, — мои взгляды, вкусы и убеждения — всё осталось прежним. Может быть повзрослел. Спеть про Грецию?
— Да! — подтвердили кадеты.
И зазвучали слова ещё одной песни Щербакова:
— Во славу Греции твоей и всех морей вокруг-
Десятикрылый наш корабль мы назовем «Арго».
Покинем здешние снега и поплывем на юг.
Я буду править кораблем. Ты будешь петь, Марго…
Допев, Саша поставил гитару рядом и спросил:
— Кто-нибудь ещё хочет?
Вала желающих не было, ибо мало кто умел играть на шестиструнке. И только один мальчик лет тринадцати по другую сторону костра выкрикнул:
— Я!
— Ну, давай, Федя! — поддержал Соболев.
И гитара из рук в руки по кругу откочевала к юному кадету.
Мальчик принял гитару, проверил настройку, покрутив колки. Взглянул на публику. Большие темные глаза смотрели внимательно и серьезно.
И запел совершенно мальчишеским звонким голосом:
— Ах, ну почему наши дела так унылы?
Как вольно дышать мы бы с тобою могли!
Но — где-то опять некие грозные силы
бьют по небесам из артиллерий Земли…
Саша улыбнулся, остальные начали подпевать. И только Володя, который раньше не слышал «Трубача», кажется, не вполне понимал, в чём дело.
Пирушка закончилась задолго до рассвета, и кадеты вернулись в свои палатки.
— Ваше Императорское Высочество, а вы знаете, кто такой Федя? — спросил Соболев, провожая Сашу до лагеря.
— Нет, — сказал Саша. — я его раньше не видел.
— Это Фаленберг, сын декабриста Петра Фаленберга, родился в селе Шушенское в Енисейской губернии. Его отец был там на поселении, но, когда государь их простил, они всей семьёй смогли приехать в Петербург, и Федя поступил к нам в Кадетский корпус.
 
«Село Шушенское» вызывало у Саши совершенно определённые ассоциации на вождя мирового пролетариата.
— Это к тому, что яблочко от яблони? — усмехнулся он.
— Ну, просто любопытный факт…
— Это добрые плоды, Леонид. Плохи не плоды, а то, что им рождаться приходится на берегах Енисея. И просто ужасно, что такая безделица, как песенка о чести и свободе требует немалой отваги.
Вернувшись из кадетского лагеря, Саша узнал об учреждении министром финансов Княжевичем комиссии о пересмотре системы податей и сборов. Новость была обнадёживающая.
15 июля вся семья, ещё остававшаяся в Петергофе, отплывала в Гапсаль к Никсе. В тот же день Константин Николаевич уезжал в Англию. Царь с женой и детьми поднялся на яхту «Штандарт», а дядя Костя — на яхту «Стрельна», которая проводила «Штандарт» до большого Кронштадтского рейда.
Из двух труб «Стрельны» валил дым, паровая машина вращала два гребных колеса, и развевался на корме Андреевский флаг. Кроме гребных колёс на яхте Константина Николаевича имелись и две мачты, но видимо из-за штиля без парусов.
«Штандарт» тоже шёл под парами.
Саша с любопытством осматривал корабль. Гребных колёс здесь тоже имелось два: справа и слева по борту, а труба — одна. Но также, как на «Стрельне», две мачты.
Каюты были отделаны панелями дорогого дерева, на полу лежали ковры.
Но сидеть внизу не хотелось, ибо погода была прекрасная, светило солнце, и море отражало летнее светло-голубое небо.
Обедали на палубе, в носовой части, так что дым от трубы не портил настроения и атмосферы, уходя назад.
За столом присутствовала дама, с которой Саша, конечно, пересекался на приёмах, больших выходах и в гостиной у Мама́, но близко знаком не был. Даму звали Александра Долгорукова, в обществе называли «Александрин», а за глаза «Великая Мадемуазель».
Про неё и царя ходили мутные слухи, которые достигали Сашиных ушей в настолько рафинированном виде, что только жизненный опыт позволял понять, что имеется в виду.
Но не позволял судить о степени близости отношений. Ибо не было такого, чтобы госпожа Долгорукова отлучалась вдруг в своё имение месяцев этак на девять, или хотя бы на три, а потом в семье одного из царских приближенных появлялось новорожденное дитя.
С другой стороны, слухи были не новы, и, говорят, ходили уже несколько лет. В то, что Александрин динамила государя столько времени тоже верилось с трудом.
Её не то, чтобы любили.
Особенно не жаловал дядя Костя и величал «несносная Долгорукова».
Причина такого отношения была Саше в общем ясна. Александрин была умна, остроумна, свободного говорила на шести языках, в совершенстве владела искусством сарказма и всегда была готова продемонстрировать собеседнику интеллектуальное превосходство.
Для государя она, видимо, делала исключение и в нужные моменты прикусывала свой змеиный язык, а для Константина Николаевича — уже нет, равно, как и для всех прочих.
В общем, при Александрин Саша избегал говорить по-французски, тем более по-немецки, и даже свой простонародный английский не решался слишком демонстрировать.
Что были еще за три языка, коими владела Долгорукова, Саша не знал, и некому было проверить. Ибо больше трёх современных языков при дворе знал только папа́, и четвертым был польский. Вряд ли Александрин владела такой экзотикой.
По приказу Гримма великим князьям запрещалось говорить с чужими по-русски, но Гримм был с Никсой в Гапсале, а присутствующий на «Штандарте» Гогель подчинялся Зиновьеву, а не Гриммму, а военные воспитатели были к Гримму в непримиримой оппозиции.
Так что при данных обстоятельствах Саша предпочитал русский. Хотя тоже с оглядкой. Вдруг да поймает на чём-нибудь Александра Сергеевна: ну, там «чеснока» вместо «чесноку».