1914 (СИ)

— Кто тебя надоумил? — спросил Papa.
— Не понял вопроса, любезный Papa.
— Твое выступление. Кто тебя надоумил?
— Котофеем меня назвала Анастасия. Рифма: Алексей — Котофей. Надеть мантию и шапочку — это Ольга. Хвост…
— Я не это имел в виду. Текст, слова — это чьё?
— Обидно слышать, любезный Papa. Ещё и вы не верите. Не ожидал.
— Чему не верю?
— Пишут, что барон А. ОТМА — это вовсе не мы с сестрицами, а настоящий писатель, нанятый двором. «Для создания положительного образа семейства Романовых», — сказал я, изобразив пальцами кавычки.
  
— Погоди, погоди, откуда это?
— Пишут-то? В газетах пишут, в газетах.
— Нет, я это — он изобразил кавычки.
— Отсюда, любезный Papa, отсюда, — я постучал согнутым пальцем по лбу. По своему лбу, конечно. — Так вот, в газетах пишут, что Непоседу и остальных придумали не мы, а Толстой-Бостром. Впрочем, единодушия нет: называют и господина Аверченко, и даже Сашу Чёрного. И тут вы тоже — не верите, что мне под силу сочинить самому даже такой жест — и я опять показал кавычки.
— Ну, — Papa слегка смутился, — всё же, всё же…
— Любезный Papa, я, как и сёстры, под надзором двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят пять дней в году. В високосном — триста шестьдесят шесть. Скажите, любезный Papa, кто и каким образом мог бы сочинить за меня эту речь? Сочинить, незаметно передать, кто?
— Ну…
— Признаюсь, идею я позаимствовал у господина Чехова, из его рассказа «О вреде табака». Но потом решил, что важнее сказать то, что я и сказал.
— Но одно дело сказки, другое — политика.
— Политика, любезный Papa, это те же сказки, только для взрослых. Я так думаю. Они скучнее, и дороже обходятся, чем сказки для детей.
— И всё ты выдумал?
— Положим, соперничество Британии и Германии выдумывать не нужно. Об этом в любой газете пишут.
— А война?
— В воздухе пахнет грозой.
— А убийство эрцгерцога?
— Я же сказал — приснилось. Мне снятся сны.
— Хорошо, хорошо. Но ты должен понимать: ты не просто сочинитель, ты цесаревич. И твои слова — тоже политика. Большая политика. И их будут истолковывать по-своему.
— Какая политика? Мне десять лет исполнится лишь в июле, а если на европейский счет, так и в августе. Август четырнадцатого… Прямо как название романа.
— В том и суть. Что говорит мальчик — это одно. Но когда речь касается политики, все решат, что мальчик повторяет за старшими. В нашем случае, ты — за мной. И будут считать, будто я англофоб. А это может вызвать международные осложнения. Поэтому всё, что касается политики — или только может коснуться — ты будешь отдавать на прочтение мне.
— А поскольку политики может касаться буквально всё — ты будешь читать тоже всё, — заключил я. И засмеялся.
— Ты чему смеёшься, Алексей?
— Просто вспомнил. Наш пра, император Николай Павлович, выдвинул такое же условие Пушкину Александру Сергеевичу. Вы, любезный Papa, император, но я-то ни разу не Пушкин.
— Ты не Пушкин, — подтвердил Papa. — Ты цесаревич. А это другая ответственность. Совсем другая.
  
Глава 2
 
10 мая, суббота
Всё начинается с котлована
— Здесь будут лечиться нижние чины, — сказал Papa.
— Как мило, — сказала Татьяна.
— Прекрасно, — добавила Ольга.
— Волшебно, — заключила Мария.
А мы с Анастасией промолчали.
Больницы-то ещё нет. Строительство только-только начато. Строить будут год, если ничто не помешает. А пока мы видим нулевой цикл, судить по которому о том, что получится, я не берусь. Воображения не хватает. А у Ольги, Татьяны и Марии хватает — потому что они видели другие лечебницы, построенные повелением Papa в разных местах. Я, думаю, тоже их видел, но за малостью лет не помню. А Анастасия всё говорит поперек. У нее пора такая, поперечная. Все скажут «солоно», она скажет «пресно», все скажут «весело», она скажет «грустно». И почему-то Анастасия решила, что в битве против всего мира мы с ней союзники. Поддерживает меня во всех начинаниях. Вступается за меня перед сестрами, перед Papa и Mama. Когда я над книжками допоздна сижу, а меня отправляют спать. Или когда газеты для взрослых читаю. Говорит, что я лучше любого взрослого объясню, зачем нужен Суэцкий канал, и почему для России важен Северо-Восточный проход.
— Тебе не нравится, Анастасия? — спросил Papa.
— Яма?
— Это котлован. Без котлована лечебницу не построить. Без котлована ничего не построить.
— И когда наш дворец строили — тоже был котлован? И здесь, и в Царском, и в Петербурге?
— Все дворцы начинаются с котлованов, — терпеливо разъяснял Papa. — Сначала котлован, потом фундамент, затем стены, перекрытия, и, наконец, крыша.
— Только дворцы?
— Всё. Всё начинается с котлована.
Анастасия вздохнула:
— Я подожду, когда будет лечебница. Нет, я, конечно, верю, что выйдет замечательно, но подожду.
— В альбоме есть планы, — сказала Ольга. — И рисунки архитектора. Николай Петрович очень красиво нарисовал.
— Нарисовать, это конечно…
— А строит он еще лучше.
— И хорошо. Но я подожду.
Возникла неловкая пауза.
— А на какое количество страждущих рассчитана лечебница? — подал голос я
— На пятнадцать, — ответил Papa.
— Немало, — хотя, судя по размерам котлована, и лечебница будет немаленькой. А что такое пятнадцать человек? Это одна, много две палаты — там, в двадцать первом веке. Наш городок невелик, а раненых в больничке добрая сотня, или больше. Военная тайна. Постоянные сборы — на медикаменты, на перевязки, на питание. Бинты и лекарства лишними не будут, о еде и не говорю. Раненых-то много, и каждый день прибывают.
— А всего будет четыре корпуса, и это только для нижних чинов, — воодушевился Papa. Лечебницу патронировала Mama, лечебница так и будет называться: «Лазарет Её Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны в Ливадии». И нет, не из личных средств Mama строится. То есть Mama пожертвовала тысячу рублей, и я пожертвовал двести, и сёстры тоже по двести, но основные траты оплачивает бюджет.
— Четыре корпуса? Это целый городок получится, — подлил елея я.
— Это для нижних чинов четыре корпуса, а для офицеров отдельно будет. И церковь будет, и библиотека, — расписывал будущие красоты Papa.
— Непременно нужно будет побывать на открытии, — сказал я.
— На следующий год, в Ливадии — уверил Papa.
Вернулись мы заполдень. Погода стала хмуриться, но — обернулись до дождя. И решили ночевать на яхте. Решила Mama, Papa одобрил, а нам оставалось радоваться.
«Штандарт» — яхта огромная, одного экипажа под четыре сотни. И всё ради нас? Ради престижа державы! Если — ну, вдруг, — доживу до совершеннолетия, да ещё в роли цесаревича, попрошу у Papa яхту для себя. Не такую, конечно, как «Штандарт», совсем не такую. Маленькую. По меркам «Штандарта», конечно, маленькую. Водоизмещением тонн в сто пятьдесят, в двести. Но обязательно океанскую. И отправлюсь на ней для начала через Босфор и Дарданеллы к берегам Греции. Я мечтал побывать в Греции ещё там, в двадцать первом веке, но всё как-то не складывалось. Яхты не было. Денег. И другие причины мешали.
Личная яхта — мечта давняя, с тех пор, как я стал цесаревичем. Нужно сказать Papa, какой подарок мне надобен на совершеннолетие. Шесть лет пролетят быстро, а яхту построить, даже небольшую, дело не простое.
И вот я улёгся на диване в своей каюте, из плафона льётся свет силой в двенадцать свечей, создавая уют и возможность для чтения, но я не читаю. Я работаю над графическим романом-лубком, «Похождение бравого солдата Петра Петрова». Для нижних чинов нашей славной армии.
Швейк? Нет, Швейк не годится. Швейк — произведение антиармейское, а время требует иного. Но кое-какие детали, конечно, использую.
Ах, как я жалею, что не знаю «Тёркина» наизусть! И вообще помню плохо. Но немножко всё-таки помню. Для лубка сгодится. «Нет, ребята, я не гордый. Не загадывая вдаль, так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль».