Комсомолец

– Теперь считайте, что пришли ради жареной картошки.
– Картошка – хорошо, – сказал Аверин. – Но для пивной сегодня есть повод. Нас с Пашкой приняли в народную дружину. Осталось кое-что уладить, но это уже ерунда. Через неделю у нас будет первое дежурство.
– Разбегайтесь, воры и грабители, – без энтузиазма в голосе добавил Могильный.
– Чем не повод отметить, Сашок? Мы угощаем!
– Нет уж, – ответил я. – В этот раз без меня. Меня еще после вчерашнего… мутит.
Парни засмеялись.
– В таком деле без тренировки никак! – заявил староста. – В студенческие годы сделать это – самое время. В жизни тебе этот навык пригодится.
«Надеюсь, в этой жизни обойдусь без него», – подумал я.
Сказал:
– Обязательно потренируюсь. Но в другой раз.
Сегодня вечером поход в пивную не входил в мои планы.
* * *
Пашка и Слава ушли отмечать зачисление (или будущее зачисление?) в народную дружину – шумные, радостные. Я не особенно стремился посетить советскую пивную: предчувствовал, что останусь недоволен современным сервисом. Но все же намеревался попробовать нынешнее пиво – чисто из интереса, чтобы сравнить со своими любимыми сортами из будущего. И непременно исполню это желание, но потом. Совесть не позволила мне сегодня отправиться с парнями, потому что я тоже решил вечером сделать свой вклад в борьбу с преступностью (хоть и понимал, что вряд ли мой поступок принесет ощутимый эффект).
В прошлой жизни редко пользовался общественным транспортом: хватало личного и служебного автомобилей. Здесь же машина пока была не средством передвижения, а предметом роскоши. Проезд в автобусе стоил столько же, сколько и килограмм кильки – пять копеек (и это без обратной дороги). Еще в салоне, поглядывая сквозь пыльное стекло на проплывавшие за окном фасады домов, я прикинул, что бороться с маньяками до получения стипендии будет возможно, но накладно. Сегодня только среда, а я собирался дважды в день ездить на автобусе до выходных. Десять копеек в день. У меня теперь есть к маньякам и собственные счеты!
Отъехал от общежития, вышел на четвертой по счету остановке. Решил не пользоваться ближайшими к моему корпусу таксофонами (из осторожности: не хотел засветиться перед правоохранительными органами). Прогуливался по проспекту Ленина. Дожидался, пока наговорится по телефону немолодая женщина. Та о чем-то увлеченно щебетала, заставляла меня мысленно проговаривать: «Скорее бы у тебя монеты закончились». Мои молитвы возымели действие. Женщина нехотя повесила трубку, покинула кабину с недовольной миной, что-то бормоча себе поднос. Зашагала в противоположную от меня сторону.
Я быстрым шагом рванул к таксофону, смотря под ноги и вжимая голову в плечи – старался опередить возможных конкурентов. Подошел к телефону-автомату до того, как появились другие желающие позвонить. Вошел в кабинку, плотно прикрыл за собой дверь. Поморщился от оставшегося внутри кабины после женщины удушающего приторно-сладкого запаха духов. Понял, что нужно торопиться: долго я в такой ядовитой атмосфере не продержусь. Снял трубку, расправил шнур, соединявший ее с висевшим на стене аппаратом. Решительно завертел диск. Набрал сперва «ноль», потом «два» (помнил, что такой звонок можно совершить бесплатно).
Не чувствовал волнения, только брезгливость: неприятно было пользоваться телефоном после той пропахшей мерзкими духами тетки. Услышал гудки, украдкой огляделся по сторонам. Люди толпились на автобусной остановке, метрах в сорока от меня. Возле таксофона не бродили даже бездомные собаки (странно, но я их пока в Зареченске шестьдесят девятого года и не встречал). Кашлем прочистил горло, будто готовился сделать сообщение для прессы. Дождался, когда гудки сменились мужским голосом – тихим, будто абонент находился на другом конце земного шара. Выслушал обрывки фраз, убедился, что дозвонился, куда хотел.
– Здравствуйте, – произнес я громким голосом, надеясь, что докричусь до абонента. – Говорит Сергей Михайлович Шолохов, проходчик с шахты «Юбилейная». Хочу сообщить об убийстве.
 
– …
– Когда произошло? Недавно. Тело еще не остыло.
– …
– Чье тело? Понятия не имею: издалека наблюдал, не разглядел.
– …
– Конечно, скажу, где это произошло. Записывайте адрес: улица Александра Ульянова, дом тридцать восемь. Там проживает Жидков Рихард Львович. Я собственными глазами видел, как этот мужчина убил человека. Труп он закопал на грядке под окнами своего дома.
– …
– Откуда я знаю? Говорю же: видел, как он прятал тело!
–..!
Я потряс трубкой, слышимость в ней не улучшилась.
Подумал: «Может, стоило все же бросить монетку?»
– Точно вам говорю: он убил и закопал человека!
– …
– Повторяю адрес: улица Александра Ульянова, дом тридцать восемь. Жидков Рихард Львович. Информация точная. Высылайте наряд.
– …
– Почему я не пришел в милицию? Боюсь мести со стороны преступника. У меня трое детей! Кто будет их кормить, если меня зароют на той же грядке?
– …
– Обязательно напишу! Как только вы арестуете Жидкова, так сразу же приду и напишу заявление.
– …
– Что вы за люди? Причем здесь я? Не я вам нужен! И неважно, откуда я звоню. Ищите труп, товарищи! Произошло убийство, понимаете? Человека убили! И зарыли на грядке под окнами дома Рихарда Львовича Жидкова, точно вам говорю. Копайте там, не ошибетесь.
  
Глава 10
 
Я не верил, что советская милиция среагирует на мой звонок должным образом. Понимал, что органы правопорядка не отправят сотрудников с лопатами к дому «безобидного» гражданина (возможно, еще и ветерана). Скорее всего, посчитают мой звонок хулиганством. С меньшей вероятностью – отправят к Жидкову участкового. Но я не помнил (да и не знал раньше) милицейские правила конца шестидесятых годов. Потому решил, что несколько звонков дежурному не помешают: они мне почти ничего не стоили (всего-то по два пятикопеечных билета на автобус за каждый звонок). Разоблачением Каннибала я собирался заняться лично и в ближайшие выходные. Пока же решил побаловаться анонимными сообщениями: а вдруг…
Звонки в милицию я повторил еще дважды. Прокатился на автобусах в четверг и в пятницу к таксофонам на разных участках проспекта Ленина. И даже вытирал с телефонных трубок свои отпечатки пальцев – вот к чему привел просмотр детективных сериалов в прошлом (а точнее – в будущем). До выходных я успел посетить занятия и лекции по всем предметам, по которым зимой предстояло сдавать зачеты и экзамены. Пришел к выводу, что серьезно зубрить мне придется только историю КПСС и немецкий язык. Все остальное я либо неплохо помнил, либо не сомневался, что вспомню, если просмотрю конспекты лекций. Разве что придется подкорректировать свои знания истории: уточнить, кого именно сейчас считали героями, а кого – злодеями.
И еще наметились трудности с высшей математикой. Но не с самим предметом – с преподавателем. Феликс оказался тем еще злопамятным засранцем. Будь сейчас девяностые, нацепил бы на себя шарф футбольного болельщика (в те времена болельщиков приравнивали к стихийному бедствию), подстерег бы Попеленского в подворотне да расквасил бы ему нос. Потому что доцент явно потерял из виду берега. В пятницу после простенькой самостоятельной он не глядя перечеркнул мои решения, обозвал меня «бэздарем». Феликс повысил голос, чтобы его слова услышала вся группа, и заявил: на его занятиях с моими жалкими знаниями делать нечего. Сказал, что он преподает математику для студентов, а не для учащихся начальной школы.
– Нет, но Феликс все-таки гад, – попытался во время перемены подбодрить меня Пашка Могильный.
– Э-э-э… ты не переживай, Санек, – принялся меня утешать Аверин. – До зачета времени еще полно. Всякое может случиться. Авось, перебесится.
– А я тебе говорила, Усик, – сказала Фролович. – Что тебе стоило перед ним извиниться?
Мне пришлось бы здорово поволноваться из-за неадекватного поведения математика, будь я семнадцатилетним юнцом. Но с высоты прожитых лет знал: решить можно любой вопрос, нужно лишь приложить должные усилия и действовать правильными методами.