Шамабад должен гореть! (СИ)

— Сука,сука, сука! — Повторял Стас, подлезая к Васе.
Я поднялся на колено. Прислушался. Шум дождя снова застелил собой все иные звуки.
— Вася! Куда? — Стас принялся расстегивать Уткину китель, — куда ранили?
Вася молчал. Он только шумно дышал и похрипывал.
— Алим! ИПП! — Крикнул я, и Канджиев принялся доставать из Васиного подсумка перевязочный пакет.
— Стас! Доложить на заставу!
Алейников суетливо нашел сигнальный пистолет Васи, дал в воздух красную ракету. Потом кинулся к ближайшей розетке.
Я сел возле Васи. В темноте на его широкой голой груди почти невозможно было разобрать, куда попали.
Алим, наплевав на светомаскировку, достал и включил следовой фонарь. Стал разворачивать перевязочный пакет.
Я увидел в правой стороне Васиной груди крохотную, кровоточащую дырочку.
Васин взгляд блеснул в темноте. Уткин глянул на меня. Поднял руку, явно призывая, чтобы я ее стиснул.
— Все будет хорошо, — сказал я и крепко сжал его большую пятерню. — Ты не помрешь, Вася. Я тебе клянусь — не помрешь.
— Все… Хорошо… — свистяще выдохнув, сказал Вася, — Все… Хорошо, Саша. Помирать мне… не страшно…
— Сейчас я тебя перевяжу, — начал Алим, прикладывая ватную подушку к ране, — сейчас перевяжу. Будет не больно. Скоро на заставе уже будешь. В тепле. Там тебя вылечат.
— Я… Настеньке… Письмо не дописал… — Проговорил Вася и выплюнул кровь на подбородок, — Саша… Отправь… Как есть… Только не пиши ей, что со мной стало… Пусть думает, что я живой…
Я заглянул в глаза Уткину. В них не было страха. Лишь спокойная уверенность и… смирение.
— Ты сам его допишешь, — сказал я и встал. — Алим, не оставляй его одного.
— Есть.
Тут вернулся Алейников.
— Доложил. К нам идет подмога! Заставу подняли к бою!
— Отлично, — сказал я и положил Стасу руку на плечо. Начал тише, что б Уткин не слышал: — Васю надо скорее доставить на заставу. Иначе не протянет.
Стас кивнул.
— Потому займитесь этим. Идти тут недалеко. Вы успеете.
— А ты? — Удивился Стас.
— Я иду за Климом.
Лицо Алейникова изумленно вытянулось.
— Как⁈ В одиночку⁈ — Возмутился он. — Да их, небось, человек десять!
— Ждать наших времени нет. Духи уйдут. Значит, в одиночку, — ответил я решительно.
* * *
Клима грубо бросили на мокрый песок. Он сильно ударился спиной о какой-то камень и потерял фуражку.
Четверо душманов собрались вокруг него. Еще двое дежурили на берегу, всматриваясь в темноту пограничной тропы.
Страшные, со скрытыми лицами, они показались Климу призраками с того света, что пришли сегодня забрать его с собой.
Внезапно красная ракета взвилась вдали. Она зажглась в небе, осветив все вокруг кровавым огнем.
И хотя на миг Климу подумалось, что «призраки» не отбросят теней. Они отбросили.
Потом один из них опустился к Вавилову. Снял с лица куфию.
— Я тебя зна-а-а-ать, — протянул он, показывая черные в темноте, большие, словно конские зубы. — Твой отец быть у нас. Амина тоже быть у нас.
— Что?.. — Непонимающе пискнул Клим.
— Хочешь, чтобы они живые — делать, как я сказать. Иначе — смерть.
— Амина у вас?..
— Если шурави сделать все хорошо — Амина жить. Отец — тоже жить. Шурави тоже быть живой. Он забирать их, когда сделать все хорошо.
С этими словами душман улыбнулся. Его вытянутое лицо с длинной, но редковатой бородой, показалось Климу страшным. Словно бы дьявольским. Будто сам Сатана склонял пограничника на какой-то страшный грех.
— Шурави тоже быть живой, — повторил душман. — Но если шурави…
Он сделал такой жест, словно открывает и закрывает рот.
— Если шурави много говорить — все умирать. Если молчать и делать хорошо — все жить.
— Чего… Чего вы хотите? — На выдохе выпалил Клим.
Душман хмыкнул. А потом зловеще проговорил:
— Шамабад должен гореть.