Шамабад должен гореть! (СИ)

Мартынов, вооруженный пулеметом, ждал тут же, на сопке, в группе боевого обеспечения. В зависимости от ситуации, он, вместе с еще одним стрелком, должны был выдвинуться в тыл к нарушителям и обеспечить заслон. Ну или прикрыть действия группы нападения.
— Зря ваш особист все это затеял, — пробурчал Курбан, сжимая трясущиеся руки, словно для молитвы.
Одетый в один только бушлат, в тот самый, в котором его и взяли, он уже промок до нитки и дрожал от холода.
— Помолчи, — проговорил я.
— Он обрек нас на верную смерть. Молитесь вашему богу, если, конечно, веруете, чтобы нас убили быстро, — продолжал старик, сбивая голос то ли от страха, то ли от холода, — иначе всех нас ждет страшная судьба.
— Зачем ты это сделал, деда Курбан? — Спросил тихо Алим, — зачем ты связался с душманами?
— Душманы, — хмыкнул Курбан, — это для вас они «Душманы». Смутьяны, если по-русски. Но для меня они были надеждой. Надеждой на новую, лучшую жизнь.
— Нашел на кого надеяться, старик, — хмыкнул я.
Курбан медленно обратил ко мне свое лицо. Его кругловатые очертания проступили в темноте, спасал от который только приспособившийся глаз.
— Тебе не понять, мальчишка. Ты родился в СССР, в этой стране безбожников. Ты не знаешь другой жизни. Ты не знаешь истинного Бога. Ты слаб, напуган и скован по рукам и ногам твоей безбожной идеологией.
Я хмыкнул.
— Да? Но почему-то «слабый», «напуганный», «скованный по рукам и ногам» человек сейчас свободен. А еще смотрит на тебя без страха. А ты в наручниках и трясешься словно пес. Куда привела тебя твоя жажда «лучшей жизни»?
Старик не нашел что ответить. Он только опустил взгляд и коснулся сплетенными пальцами лба. Что-то тихо зашептал.
Может, молился? Впрочем, неважно. Слов его не было слышно. Их поглощал все нарастающей шум дождя.
— Тебе страшно? — Приблизившись, спросил Алим.
— Нет.
Алим поджал губы.
— А мне страшно.
— Почему?
Канджиев медленно поднял голову. Обратил лицо к дождю, и капли нещадно забарабанили по его коже.
— Граница будто бы злится. Она рассержена.
— На кого?
— Я не знаю, — вздохнул Канджиев. — Я боюсь, что на меня.
— Она не может злиться на тебя, — сказал я, подыгрывая Алиму.
Тот обернулся ко мне. Заглянул в глаза.
— Почему? — Спросил он.
— Ты пограничник. Ты ее охраняешь. Защищаешь. Если она и может на кого-то злиться, то точно не на тебя.
Внезапно подул жестокий ветер. Ливень, хлеставший прямо, стало задувать под углом. Канджиев закутался в плащ-палатку, пряча лицо от колких капель.
Ветер задувал их дальше, к Пянджу, туда, откуда должны были скоро прийти душманы. Он словно бы старался отогнать нарушителей, которым быть тут не полагается.
Будто бы сама Граница протестовала против того, что через нее должны были перейти «чужие». Враги, которым тут не место.
— Расстегни ему наручники, Алим, — сказал я, сжимая мокрый ремень автомата на плече.
— М-м-м? — Повернулся ко мне Алим.
— Сними, — я указал на наручники, сковывающие Курбана, — они идут.
Вдоль скалы, сопротивляясь ветру, тяжело шагали люди. Их темные силуэты множились с каждой секундой. Будто бы «раздваивались», словно головы дракона из сказок, отраставшие по двое на месте одной отрубленной.
— Приготовься, Алим, — сказал я решительно и выступил им навстречу, — постарайся переводить их речь. Если что, говорить буду я.
  
Глава 2
 
Сразу сложно было понять, сколько приближается врагов.
Темные силуэты один за одним выступали из-за скал, и, казалось, им не было конца. Воображение рисовало, что вот через мгновение, к нам выйдет десяток душманов, а за ним еще десяток, и еще.
Однако я знал, что у страха глаза велики. Знал и не поддавался этому. Когда седьмой душман показался на тропе, я понял, что группа была не очень большой.
В принципе, это было логично. Ведь сегодняшней их задачей стал не набег с целью убийства и захвата пограничников. Это был скрытный рейд туда и обратно. Им предстояло лишь взять с собой Курбана и уйти обратно, за Пяндж.
  
Алим посерьезнел. Его лицо ожесточилось. Прямой и стройный, как стрела, он стал по правое плечо от меня. Казалось, страх покинул душу пограничника. Я видел, что он не боялся врагов. Только «воля Границы», в которую так верил этот странный человек, страшила Алима.
Курбан продолжал трястись, но руки опустил. Безотрывно смотрел он на приближающихся бандитов, словно загипнотизированная мышь перед коброй.
Душманы приблизились. Встали перед нами. Одетые в теплые халаты, они закрыли лица плотными шерстяными куфиями. Только семь пар злых, враждебных глаз поблескивали в темноте, будто это были глаза шакалов.
Алим странно пошевелился. На мгновение, едва повернув голову, бросил взгляд на сопку, где засела засада. Видимо, искал внутренней силы в том, что там ждут товарищи.
Вел душманов крепкий и рослый мужчина. Он выделялся среди остальных афганцев могучим телосложением. Видно было, что этот человек хорошо ел с детства. Он не испытывал нужды и потому вырос крепким и сильным.
Сложно было сказать наверняка, Аллах-Дад ли это. Однако не было сомнений — молодой душман был сыном зажиточного отца.
Один из афганцев, вооруженный пулеметом, выступил вперед. Его грудь пересекала повешенная ремнем пулеметная лента. Душман заговорил на пушту. Сказал Курбану несколько фраз. Тот ответил.
В пушту я немного разбирался. Знал дежурные, ежедневные фразы, которыми можно было примитивно изъясняться с местными. Потому понял, что душман поздоровался с Курбаном.
А вот когда дух заговорил снова, разобрать я ничего не смог.
— Что он говорит? — Спросил я у Алима.
Душман, услышав мои слова, зло зыркнул на меня.
— Спрашивает, кто мы такие, — ответил Алим жестким, но спокойным тоном.
Дух проговорил еще что-то, подступил ко мне.
— А еще спрашивает, почему мы вооружены, раз уж пришли с миром и вверяем им свои жизни, — добавил Алим.
Я ухмыльнулся.
— Спроси у него, почему они тоже с оружием, раз уж пришли сюда не затем, чтобы убивать.
Алим передал. Душман нахмурился его словам и обернулся. Взглянул на своего командира. Тот застыл на месте, словно не живой. А потом внезапно рассмеялся, вышел вперед.
Душман, разговаривавший с нами, уступил ему дорогу. Крепкий мужчина приблизился. Он был почти на голову выше меня, явно старше и шире в плечах. Потому посмотрел снизу вверх. Я взгляда не отвел. Глянул в его суровые черные глаза.
— Э! Ахмэд! — Разобрал я его возглас.
С этими словами командир душманов обернулся к своим. Из группы тут же выделился и направился к нам мужчина. Выглядел он бедновато: простой, ватный кафтан его был залатан в нескольких местах. Холодная черная куфия из тонкой шерсти вымокла и облепила человеку череп.
Вдобавок, если остальные носили автоматы и даже пулеметы, этот вооружился винтовкой Мосина.
Главарь что-то проговорил мужчине, кивнул на меня. Тот поклонился. Буркнул что-то не очень внятное. Из-за шума дождя его слова походили на странное мычание немого.
Названный Ахмадом мужчина подошел ко мне, всмотрелся в лицо. А потом сказал по-русски.
— Сними капюшон.
Я нахмурился. Голос оказался смутно знакомым. Говор был совершенно чистым.
— Я тебя знаю, — сказал я холодно.
Глаза душмана, видимые в прорези куфии расширились на мгновение, но почти тут же стали жесткими, а взгляд сделался колким. Мужчина открыл лицо, показав мне редковатую, но длинную курчавую бороду.
— Я тоже тебя знаю, Селихов, — сказал он. — Мы дрались с тобой у Пянджа.
— Я думал, ты сдох, — сказал я, не скрывая отвращения.
Мужчина ухмыльнулся.
— Рана была серьезной, но Аллах хранит меня. Потому я выжил.
— Аллах хранит, — хмыкнул я. — Как твое настоящее имя?
И без того мрачное лицо мужчины ожесточилось еще сильнее.
— Имя мне Ахмад.
— Я не о том, — покачал я головой, — как тебя звали раньше?