Под скорбной луной

— Знаю, знаю, — пробурчал Оукс. — Помогите мне его перевернуть, пока не ушли.
Мы переложили тело на живот. Оукс снял с покойника рубашку и указал на синяк на правом плече, рядом с шеей. Похоже, след от дубинки…
Что ж, надо будет отправить сообщение в Скотланд-Ярд. Вряд ли это несчастный случай, скорее всего — действительно убийство.
В участке речной полиции меня приветствовал сержант Трент.
— К вам посетитель, сэр. Представился как мистер Флинн, — сообщил сержант и с некоторым сомнением добавил: — Из «Фалкона». Приехал около половины одиннадцатого. Сказал, что будет вас ждать, так что я определил его в первую комнату.
Недоверие полисмена к газетчикам меня нисколько не удивило, однако я лишь улыбнулся. С Томом Флинном мы не виделись несколько месяцев. Большую часть лета Том был в поездке — сопровождал Дизраэли и маркиза Солсбери в Берлин, где состоялось подписание договора о разделе территорий по итогам Русско-турецкой войны.
Подобно Ярду, участок речной полиции имел три комнаты для допросов или содержания лиц, которым мы готовились предъявить обвинение. Двери помещений были закрыты, лишь первое стояло нараспашку.
Заглянув внутрь, я увидел стоящего у окна мужчину. Репортер любовался Темзой, поблескивающей под слабым осенним солнцем. Том был невысоким и крепким, с круглой головой, вздернутым носом и оливково-зелеными проницательными глазами, взгляд которых порой становился вызывающим. Руки он засунул в карманы длинноватого пальто. Я всегда знал его как чертовски смелого и умного человека, в голове которого хранилось все что угодно — от точных цитат речей политических деятелей до финансовых выкладок. Работал он с раннего утра и до позднего вечера, материал в печать не давал до тех пор, пока лично не убедится в фактах, и не раз мне здорово помогал.
Я знал Тома несколько лет и считал себя его должником. Доверял ему: когда мог — делился информацией, и Том никогда меня не упрекал, если сделать этого не удавалось. В «Фалконе» он освещал самые разные темы, однако в основном интересовался делами парламента и внутренней — а с недавних пор и внешней — политики. Пользовался доверием как минимум нескольких членов парламента из разных партий, среди которых были и тори, и виги, рядовые парламентарии и члены кабинета, умудренные опытом и совсем молодые политики, еще не произнесшие ни единой публичной речи. В политике он разбирался, в отличие от меня. Мне все это представлялось чертовой неразберихой. Все эти партии, которые то делились, то снова объединялись — возьмите хоть вигов и сторонников Роберта Пиля, которые в итоге стали либеральной партией. Что ж, некоторые события способствуют созданию самых неожиданных союзов, говаривал Том.
Он обернулся со своей обычной, немного кривой улыбкой, и его глаза засветились.
— Корраван!
— Здравствуйте, Том. Как съездили в Берлин?
— Та еще поездочка! Горячо было, как в аду.
Я повесил пальто на крючок, затем протянул руку за его потрепанным плащом. Том подал его мне, не забыв вытащить из карманов блокнот и карандаш.
— Что вас привело в Уоппинг?
— Хотел за вас порадоваться, например. Я ведь говорил, что Винсент направит вас сюда, как только уволят Блэра.
— Умный вы человек, Том, — фыркнул я.
Мы уселись, и я внимательно его изучил. Том нередко надевал маску бесстрастия и выглядел в ней совершенно естественно, однако сегодня был обеспокоен и этого не скрывал.
— Так что случилось?
— Позволите? — мотнул он головой в сторону открытой двери.
Я кивнул, и Том, плотно прикрыв дверь, снова сел.
— До нас дошли сведения об участившихся случаях насилия в Уайтчепеле. Вообще это не совсем мой профиль, однако для парламента подобный всплеск может иметь далеко идущие последствия.
Я задумался. Уже три раза за последние три дня мне приходилось слышать о насилии в Уайтчепеле. Ни ма Дойл, ни Стайлз, ни Том не были склонны поднимать тревогу по пустякам; за всем этим что-то крылось. Не вдаваясь в изложенные Стайлзом подробности, я решил кое-что рассказать.
 
— Знаю, что на прошлой неделе там было два случая применения огнестрельного оружия. Ограблено несколько лавочек, в том числе и магазинчик Дойлов. Я расспрашивал ма, но она сказала только, что Чепел меняется. Там появились новые люди. Ярд выясняет, не могло ли произойти столкновений между новыми и прежними бандами. Сами чем-то располагаете?
— Наш источник сообщает, что причиной беспорядков могли быть ирландцы. — Том помедлил и снова заговорил: — Я имею в виду Маккейба и «Каменщиков мыса».
Ну да. Другое дело, что убивают как раз людей Маккейба… А он никогда не будет подбивать свою банду на излишнее насилие — зачем ему внимание полиции? Маккейбу есть что терять…
— По-моему, я вас не убедил, — заметил Том.
Я откинулся на спинку стула.
— Как по-вашему, Маккейб зачинщик или он лишь отбивается? С чего бы ему лезть на рожон?
— Не могу сказать, — мрачно ответил Том. — Шайка у него чертовски злобная и коварная. Они ведь всегда готовы нагнать страху, чтобы никто против них и слова не проронил.
— Да, согласен.
— У вас есть соображения, зачем это нужно Маккейбу? Вы с ним не знакомы? Может, понимаете ход его мыслей?
Вот завтра и пойму…
— Я ведь вырос в Уайтчепеле, не в Севен Дайлс. А «Каменщики» в Чепеле появились уже после моего побега, так что с Маккейбом мне сталкиваться не приходилось.
— Да я догадываюсь, что он держится подальше от полиции, — криво усмехнулся Том.
— Маккейб заправляет ломбардами и игровыми залами. Под ним ходят фальшивомонетчики. Обычно он держит ситуацию под контролем, и до тех пор, пока его действия не угрожают остальному Лондону, мы не вмешиваемся.
— Поэтому вы удивлены, что Маккейб может оказаться зачинщиком беспорядков, — закончил за меня Том.
Он прищурился. Похоже, обдумывает материал для будущей статьи.
— А при чем тут парламент? — поинтересовался я.
Ответил Том после долгого молчания:
— Только никому, договорились?
Я кивнул.
Он уперся локтями в колени и, наклонившись ко мне, понизил голос:
— В течение последних пяти месяцев группа парламентариев умеренного толка провела несколько тайных встреч. Они пытаются найти способ восстановления самоуправления Ирландии.
Я насмешливо хмыкнул. Восемьдесят с лишком лет назад, когда Актом об унии был распущен ирландский парламент, парламентарии начали перемещаться в Лондон, на новое место службы. Поскольку они составляли безусловное меньшинство, их чаяния в основном игнорировали; в результате мы получили десятилетия притеснений ирландского народа и бездушную политику Лондона. Идея реставрации самоуправления всплывала не раз: некоторые политики признавали, что наделение ирландских парламентариев правом распоряжаться делами своей республики снизит недовольство и уровень насилия в самой Англии. И все же большинство членов парламента считали моих соотечественников сбродом, которому нужна твердая рука, поэтому подобные предложения неизменно встречали бурное сопротивление. За десять последних лет Ирландское республиканское братство не раз прибегало к террору и угрозам, пытаясь заставить парламент восстановить автономию Ирландии. Достигли они обратного эффекта: насилие лишь укрепляло решимость британцев не допустить самоуправления республики.
— Это ничего не даст, — покачал головой я. Однако Том не разделял моего скепсиса. Смотрел он на меня искренне, серьезно и даже с надеждой.
— Я прекрасно знаю: многие думают, что это невозможно. — Он поднял руку. — Но на этот раз все иначе. Поговаривают, что в следующем году на пост премьера вернется Гладстон. Разумеется, при Дизраэли о самоуправлении Ирландии не могло быть и речи. Он ирландцев терпеть не может.
— Невзирая на то, что консерваторам свойственно посматривать на моих соотечественников с подозрением, не более?
— Ну да. Вот что он писал в своем письме в «Таймс». — Том воздел изуродованный указательный палец и заговорил напыщенным тоном: — «Ирландцы ненавидят наш порядок, нашу цивилизацию и развивающуюся промышленность, а также религию. Это дикая безрассудная раса, ленивая, неуверенная и суеверная. Никакой симпатии к английскому укладу жизни они не испытывают». — Том махнул рукой. — Дальше он продолжил в том же духе — прошелся по ирландской клановости и природной грубости.