Золушка и Мафиози (ЛП)

 Но, может быть... Может быть, со временем...  
 Он сводит меня с ума? Да, определенно. Раздражает ли он меня и провоцирует при каждом удобном случае? Безусловно, но это не единственное, что он делает. Один его взгляд может поджечь все мое тело. Поцелуй – это все, что мне понадобилось, чтобы полностью забыть о своей скромности в приходской ризнице. При мысли о его близости у меня по коже бегут мурашки, а в животе разливается теплое чувство, как физическая реакция на воспоминания.
 — Пора выходить. — В комнату врывается голос отца.
 Он был более сдержан, чем моя мама, но он определенно не расстроен тем, как все обернулось, несмотря на лекцию о приличиях, которую он мне прочитал. У него даже хватило наглости сказать мне, что я его подвела.
 Я иду за родителями к машине, и во время короткой поездки в церковь меня полностью захлестывают эмоции. Все крутится в запутанном вихре.
 Мой желудок сжимается, когда мы паркуемся. Руки слегка дрожат, но я держу голову высоко, ступая на пустой тротуар. Такое впечатление, что людей предупредили не приходить в церковь в это время. Перед дверью стоят два солдата, и один из них входит, когда я поворачиваюсь к нему. Я делаю глубокий вдох, не в силах остановить покраснение лица от перспективы столкнуться с отцом Армандо. Как будто всего остального недостаточно, я больше никогда не смогу смотреть на этого человека без мысли, что он видел мою задницу.
 Он и Дон. Дон видел мою задницу. Моя будущая свекровь видела мою задницу. Клянусь Сантой, она уже точно меня ненавидит! 
 — Может, пойдем? — Спрашивает отец, и только тогда я понимаю, что мамы больше нет рядом с нами.
 Я зажмуриваю глаза и медленно выпускаю воздух через рот, делая все возможное, чтобы легкие слушались меня и работали в приличном темпе, но, похоже, они не заинтересованы ни в чем, кроме как сводить меня с ума, как и мой жених.
 Жених. 
 Мне удается уклониться от паники, поднимающейся по позвоночнику, достаточно долго, чтобы кивнуть и принять руку, которую предлагает мне отец.
 Мы поднимаемся по маленьким ступенькам, и я не успеваю досчитать до двух, как двери перед ними распахиваются, открывая храм, в котором нет никого, кроме семьи жениха, отца Армандо, моей матери и Тициано. На их лицах нет улыбок, когда я подхожу к нему в тишине, такой же нездоровой, как на поминках моих последних женихов. Нет ни свадебного марша, ни цветов по дороге. Нет уверенности, только сомнения. Их целая фура.
 Отец передает меня Тициано, а сам садится рядом с мамой на скамью позади меня, Катанео - напротив.
 Здесь нет ни подружек невесты, ни свадебных букетов.
 Тициано держит мою руку в своей, прикосновение грубое, мозолистое и ничего не делает для ритма моего сердца. Оно и так бешено бьется, хуже быть не может.
 — Привет, принцесса, — шепчет он, и я чувствую себя самой глупой женщиной на свете, когда мое сердце меняет ритм, кажется, танцуя для мужчины передо мной.
 Священник начинает говорить, но все, что я слышу, это шум крови в моих ушах. И, глядя на мучительно красивое лицо Тициано, время и пространство перестают существовать, остаются только я и моя неуверенность. Я тону в ней. А вдруг? Что, если то, что меня поймали, было просто удачей?
 — Рафаэла? — Окликает отец Армандо, касаясь моего плеча, и я, вздрогнув от неожиданности, поворачиваюсь к нему.
 — Принимаешь ли ты Тициано Катанео как своего законного супруга, чтобы любить и уважать его отныне и до тех пор, пока смерть не разлучит вас?
 Его сдержанного тона достаточно, чтобы понять, что этот вопрос мне задают уже во второй раз. В первый раз я не расслышала.
 Мой взгляд обращается к Тициано. Он вскидывает бровь и едва заметно приподнимает уголок губ. Его лицо не пытается скрыть выражение победы. Почему?
— Да.
 
  31  
  
  РАФАЭЛА КАТАНЕО  
 Синьора Ана первой покидает церковь, очевидно, предпочитая прийти на то мероприятие, для которого она была одета: на поминки. Она даже не сказала мне ни слова, но ее черное платье с пышными рукавами громко и ясно говорило: да, она меня ненавидит.
 Не правда ли, отличный способ принять в семью? 
 Только представьте, какой хаос охватит женщин Саграды, когда новость об этой свадьбе распространится... Я думаю, что когда моя голова перестанет кружиться, она, наверное, взорвется.
 — Поздравляю, — мягко говорит Габриэлла, обнимая меня.
 Моя подруга первой из семьи Катанео подходит к нам с Тициано, когда церемония заканчивается. Она ласково сжимает меня в объятиях, а затем нерешительно протягивает руку своему шурину. Он дразняще подмигивает ей, и я подталкиваю его. Хотя его мама была единственной, кто вылетела за дверь как стрела, его отец и братья, кажется, ничуть не желают признавать наше существование помимо их присутствия здесь.
 Мои подозрения подтверждаются, когда, закончив разговор с солдатом, дон бросает многозначительный взгляд на Габриэллу, которая извиняется молчаливым кивком и уходит, возвращаясь на свою сторону. Мы с Тициано не удостоились и доли того взгляда, которым дон Витторио общался с женой, стоящей перед нами.
 Как только моя подруга догоняет своего мужа, семья Тициано идет по следам синьоры Аны, оставляя нас наедине со священником и моими родителями, так и не заговорив ни с кем из нас.
 Я моргаю, пытаясь понять и в то же время не в силах сосредоточиться более чем на десять секунд на чем-либо, кроме своих мыслей и чувств к мужчине, крепко держащему меня за руку.
 Муж. 
 Тициано теперь мой муж. 
 — Я бы хотела исповедоваться перед отъездом, — говорю я, прерывая разговор мамы с отцом Армандо, о каком-то ее дневном сне о смене алтарного убранства, который я не могла продолжать слушать.
 В группе воцаряется неловкое молчание, поскольку тяжесть моих слов обрушивается на всех, как камень, брошенный в пруд. Все знают, в чем я хочу признаться.
 Румянец заливает щеки моей матери, а отец делает вид, что не расстроен, но смотрит в сторону.
 — Мы будем ждать твоего звонка, — говорит мама, едва обняв меня на прощание, прежде чем повернуться и уйти.
 Отец следует за ней, но когда Тициано, все еще молча, отпускает мою руку, мое лицо тут же поворачивается в его сторону. Его наглая ухмылка - более чем достаточный ответ на вопрос, который я не задавала, но он решает использовать и слова.
 — Священник знает обо всех моих грехах, — объясняет он, пожимая плечами. — Я подожду снаружи. — Он целует меня в щеку и уходит.
 Я все еще смотрю на пустой коридор, по которому он шел несколько минут, прежде чем священник позвал меня.
 — Дитя мое?
 Я сглатываю и переключаю свое внимание на него. Церемониальная ряса - единственный признак, кроме моего платья, того, что сегодня состоялась свадьба.
 — Простите, отец... — начинаю я со вздохом, подыскивая слова. Понимая, что поход на исповедь - не единственное, чем я обязана священнику. — Я сожалею о прошлой ночи, я... — Я прерываю себя, не найдя оправдания.
 Что я могу сказать? Что я сошла с ума от похоти? 
 Я прячу лицо руками и стону, чувствуя, как каждый нерв в моем теле дергается. В моей голове постоянно раздаются гулкие звуки. Отец Армандо тихонько смеется и, положив руку мне на локоть, ведет меня, пока мы не садимся бок о бок на первую скамью в церкви.
 — Все в порядке, дитя мое. Я уверен, что эти святые видели и более серьезные проступки.
 От добродушного комментария мне становится еще более неловко.
 — Отец, — хнычу я.
 Он берет меня за руку.
 — С тобой все в порядке? — Спрашивает он, и, может быть потому, что он никогда не обманывал моего доверия, но я говорю ему правду.
 — Я не знаю. Впервые мне предоставили выбор, и я не могу перестать думать, правильно ли я поступила.