Золушка и Мафиози (ЛП)

 — Наша помолвка не будет долгой. — Именно так Марсело решает начать наш разговор, по-прежнему держа мою руку в своей. — Максимум два месяца. Я уже не так молод, я не могу позволить себе ждать, чтобы насладиться всеми благами жизни.
 Я просто киваю головой, пока мы продолжаем идти, а в голове у меня прокручивается новая информация. Максимум два месяца.
 Мы прошли расстояние, которое можно было бы считать подходящим, но Марсело продолжает уводить нас в сторону, и я останавливаюсь, изображая беспокойство, потому что не думаю, что он просто отвлекся.
 — Мы можем остановиться? — Спрашиваю я. — Ночь жаркая, и я нервничаю, мне кажется, я немного устала, — я лгу с улыбкой, и его взгляд становится слишком ярким.
 — Я могу тебя обнять и поддержать, — говорит он, придвигаясь ближе, пока его выпуклый живот не начинает тереться о мой живот, а его дряблая рука не обхватывает мою талию.
 О, Боже. 
 — Я в порядке, я думаю... Думаю, нам лучше вернуться. — Я говорю, быстро качая головой, и он поднимает руку. Его ладонь касается моей щеки, останавливая мое движение.
 — У тебя просто закружилась голова, дитя.
 Я замираю, глядя на его круглое лицо и густые белые усы, тонкие губы и редкие волосы. Я смотрю на большой нос и непропорциональные уши, на все, что не заставляет меня видеть кристаллические намерения в темных радужках.
 У меня сводит желудок, дыхание становится коротким. Я сжимаю руки в кулаки, сдерживая дрожь, и пытаюсь вспомнить, как дышать. Я бы предпочла потерять сознание, если бы не думала, что быть без сознания и наедине с этим мужчиной - опасность совершенно иного рода.
 — Ты поняла, что я сказал о том, что нельзя ждать, чтобы насладиться хорошими вещами в жизни? — Тихо спрашивает он, и я сглатываю, но качаю головой вверх-вниз. — Ты действительно поняла? — Повторяет он, все сильнее прижимаясь к моему телу.
 — Поняла.
 — Хорошо.
 Он делает шаг вперед, намереваясь поцеловать меня, и я извиваюсь в его объятиях, делая несколько шагов назад, обхватывая руками его грудь и пытаясь освободиться от его хватки.
 — Я... Я... это неуместно, — заикаюсь я, держа руки вытянутыми перед собой. — Мы еще не женаты.
 Марсело одаривает меня хищной улыбкой, продвигаясь вперед по ступенькам, которые я оставила между нами, и прижимается своим телом к моим рукам, пока я не вынуждена их опустить. Он оглядывает меня с ног до головы и отвратительно улыбается, прежде чем ответить мне.
 — Молодец. Хорошо, что ты такая, — говорит он, словно давая мне разрешение отказать ему, — и что ты девственница, потому что, если ты раздвинула ноги для какого-то иностранца, пока училась вдали от наших глаз и в нашу брачную ночь, у тебя не пойдет кровь, я гарантирую тебе, — он вторгается в мое личное пространство и облизывает мою щеку снизу вверх, — что это будет неприятно.
 Отвращение переполняет меня с такой силой, что я не знаю, как меня не вырвало всем, что я ела на ужин. Я сжимаюсь, делаю шаг назад и чувствую, как щиплет глаза.
 Беспомощность – это, конечно, самое страшное. 
 Ощущение, уверенность в том, что я ничто, что я ничего не стою помимо воли человека, стоящего передо мной, наказывает меня сильнее, чем что-либо другое. Это не так уж и отличается от того, как Тициано обращался со мной в последние несколько месяцев, не так ли? Да, мое тело реагировало на его действия, но так же, как и мой жених, Тициано никогда не уважал мое "нет".
 Он по-прежнему был другим мужчиной, преследующим меня, навязывающим мне свою волю и игнорирующим мою.
 Стыд охватывает все мое тело, когда я думаю о том, что даже сейчас я бы с удовольствием лишилась девственности с этим засранцем, даже если бы это стоило мне жизни. Перспектива заняться сексом с Марсело всего один раз уже звучит гораздо хуже, чем наказание, о котором он говорил, но делать это до тех пор, пока он не умрет? Это звучит куда более жестоко, чем моя собственная смерть.
  08  
  ТИЦИАНО КАТАНЕО  
  
 Звук очень раздражает. Даже когда я его не слышу, мой разум моделирует вероятную копию и добавляет ее к остальным, как будто кучи тех, постоянно пульсирующих в моей голове, недостаточно. Настойчивый звук капель отдается в моих ушах с регулярностью часов. Каждая падающая капля отдается в моем сознании, как настойчивый молоток, разбивая мое терпение вдребезги.
 — Дон Тициано.
 Дрожащий голос доктора прерывает мое почти навязчивое наблюдение за трубкой капельницы, свисающей с брошенной в коридоре стойки для капельниц. Его монотонный тон возвращает меня к реальности, и мое сознание словно пробуждается от кратковременного транса. В мгновение ока приглушенный шум в ушах исчезает. Временное облегчение, но я знаю, что постоянный звон в голове скоро вернется. Он всегда возвращается. Мой мозг достаточно добр, чтобы дать мне понять, что ему нужна тишина, когда привычный шум продолжается слишком долго.
 Я киваю стоящему передо мной человеку в белом халате, давая ему разрешение продолжать разговор, и он подчиняется.
 Запах антисептиков и дезинфицирующих средств - привычный и комфортный, как и стоны пациентов, некоторые из которых получили серьезные травмы, эхом разносящиеся по коридорам и заставляющие кровь в моих венах пульсировать в их ритме.
 Делать остановку в больнице Ла-Санта не входило в мои планы. Тем более что это означает путешествие по бесконечным километрам пустоши, когда у меня есть куда более важные дела, например, похороны.
 Несмотря на это, впервые за последние две недели мои обязанности дона привели меня к каким-то действиям, а не к бесконечной бюрократии, состоящей из бесконечных встреч и бумаг, которые нужно подписывать. Это место не из тех, что можно найти на картах Google. Его нет ни в одном справочнике, это хорошо сохранившийся секрет Саграды, и за то время, что я провел здесь, изучая человеческое тело и его пределы, я научился любить каждый его дюйм. Стены из сырого бетона, мало окон и тусклое освещение, из-за которого комната выглядит мрачной, несмотря на безупречно чистую белую униформу медсестер.
 — У вас нет никого, кто мог бы говорить? — Спрашивает консильери со свойственной ему холодностью, и я понимаю, что снова потерял ориентацию, когда мой взгляд возвращается к трубке капельницы.
 Я стискиваю зубы, раздраженный тем, что мне приходится с трудом делать что-то настолько простое, как обращать внимание на гребаный разговор, происходящий прямо передо мной.
 — Нет, сэр. Все выжившие серьезно ранены. Те, кто не впал в естественную кому, находятся в искусственной коме. — Объясняет доктор.
 — И я полагаю, что если мы выведем их из искусственной комы, то единственное, что мы услышим из их уст, это крики? - Спрашиваю я, и голубоглазый светловолосый мужчина кивает, быстро соглашаясь, а затем опускает взгляд в пол.
 — Сколько жертв?
 — Восемь из двенадцати, сэр. Пока что.
 Я кривлю губы и кивком отстраняю его. Он практически убегает из поля моего зрения. Эти люди не должны были находиться в подземных галереях шахт, они были деактивированы уже много лет, и то, что двенадцать человек отправились туда, не получив специального приказа, по меньшей мере, маловероятно. Тот факт, что это произошло под моим командованием, раздражает не больше, чем трудности с концентрацией.
 Мне не нужно было приходить сюда, но я надеялся, что допрос людей, которые находились там, где им не следовало быть, поможет мне немного разрядить звон в ушах, который становился все громче и громче, как настойчивый комар.
 — Мне кажется, или это удобно, что немногие выжившие слишком ранены, чтобы открыть рот? — Спрашиваю я консильери, поворачиваясь к нему лицом. Маттео даже не делает паузы, прежде чем кивнуть в знак согласия. — Мы должны выяснить, для кого. Я собираюсь навестить семьи тех, кто не выжил. Возможно, самые близкие им люди знают, что именно группа отправилась делать в подземные галереи. Если мертвых не удается разговорить, надо найти живых, которые могут... По крайней мере, выясним, откуда поступил приказ, даже если не удастся найти мотив.