Пятнадцать ножевых. Том 5 (СИ)

— У нас тут случилась… э-э-э… накладка, — нашел, он наконец нужные слова. Было видно, что говорить всё это ему не очень нравится. А что сделаешь — работа начальника как раз в том, чтобы заниматься и вот такими вещами, не только плюшки получать.
— Со мной? — утонил я.
— Да, — он вздохнул и продолжил: — В пятницу, в восемнадцать двадцать была зафиксирована гибель нашего пациента от печеночной комы. Так бывает, — зачем-то объяснил он. — Свидетельство о смерти было оформлено в тот же день, и тело после обработки было передано…
— Похоронной команде, — подсказал я. — Я знаю процедуру.
— Да. В субботу тела были доставлены на аэродром, погружены в транспортный самолет, и отправлены в Союз.
— Тащ майор, не томите, я тут с какого боку?
— Рядового звали Андрей Николаевич Панков, — выпалил заведующий. — Произошла накладка, о недоразумении оперативно сообщили…
Он что-то говорил, а у меня перед глазами висела картинка, как Аня поднимает телефонную трубку и специально обученный сотрудник военкомата, прошедший пять циклов углубленных курсов по правильному общению с населением, максимально корректно сообщает ей о моей смерти. Что будет? Дальше мое воображение рисовать что бы то ни было отказывалось.
— Спасибо за информацию, товарищ майор, — я аккуратно встал, стараясь не завалить ничего. — Пойду осознаю, и всякое такое.
* * *
— Слушай, Пан, случилось что? — спросил меня Лапкин, когда я вернулся в палату. — Выглядишь, будто тебе ноги отрезать собрались.
— Почти, — ответил я, падая на свою койку, которая от такого грубого обхождения тут же обиженно застонала. — Похоронили меня случайно.
— Это как? — влез Баркарь.
— Умер рядовой с похожей фамилией, дежурный документы подписал в запарке, тело отправили в Союз.
— Охереть, — протянул Лапкин. — И что дальше?
— Вроде бы отмену вдогонку послали. Но это же армия, ни в чем уверенным быть нельзя.
— И аттестат восстанавливать теперь, — невпопад ляпнул Баркарь. Ну да, кто про что, а вшивый про баню.
— Игорь, можно тебя на минутку? — позвал я. — Спросить кое-что надо.
— Звонить? — высказал догадку Михайлов, когда мы отошли в сторонку.
— Да. Любые деньги, пофиг, срочно связаться. Не представляю, что там будет, когда…
— Да понимаю я всё, — не стал он слушать мои стенания. — Сейчас схожу, узнаю.
Узел связи в госпитале был поскромнее кандагарского. Меньше народу, стоек с аппаратурой. Но для меня был важен результат. Даже если бы звонить пришлось из кладовки с уборочным инвентарём, в окружении ведер, швабр и тряпок. Ладно, успокоиться надо. Сообщить, и всё. Жив, почти здоров, чего и вам желаю. Конец предложения.
Я почему-то верил, что все эти поганки: ведро с гранатой, госпиталь, фальшивая смерть, всё это было исключительно прелюдией конца кошмара. И я поеду домой. Знаю, у психиатров это называется “магическое мышление”. Но верить всё равно хочется.
Потянулись долгие минуты ожидания. Что-то там связист говорил, слушал, и в конце концов с легким сожалением произнес:
— Нет ответа. По другому номеру звонить будете?
— Давайте в Орел, по этому, — я быстро накарябал пять цифр номера.
А вот тут повезло сразу.
— Аллё, — я услышал голос матерного сожителя.
— Федя, это Андрей.
— О, Андрюха, здравствуй, — обрадовался он. — Только вспоминали тебя. Что там…
— Мать дома? — прервал я его.
— Так Валя на работе, вот беда, — засокрушался он.
— Неважно. Слушай меня внимательно. Я живой. Вот сейчас, сегодня, понял?
— Что случилось? — наружу вылез военный, желающий точных фактов без двусмысленностей и толкований.
— На меня случайно оформили похоронку. Перепутали, фамилия похожа, имя и отчество совпали. Тело отправили в Союз. Федя, прошу, что угодно сделай, но сообщите это Ане. Я дозвониться не могу до нее. Не важно где и с кем вы ее найдете — скажите, что я живой, и со мной всё в порядке. Договорились?
— Сделаю, Андрей. Не беспокойся, — сказал Федор таким голосом, что я теперь ни на секунду не сомневался — этот найдет. И скажет. Вот и хорошо.
 
* * *
После этого из меня будто стержень вынули. Да и палата наша потихонечку рассосалась. Совместно отбыли Лапкин с Баркарем, а через день — выписали и Михайлова. Остальные мне были не интересны, и я тупо провалялся до выписки в постели, мучая “Слово и дело” Пикуля, очередь на чтение которой дошла до меня. Одолев за два дня едва сотню страниц по диагонали, понял, что царствование Анны Иоановны заинтересовало меня примерно так же, как и отчет профсоюзной организации, в котором детально расписали траты на производство портретов членов Политбюро, и отдал книгу следующему.
Перед отъездом зашел повидать особиста. По сути Андрей Никитович ничего плохого мне не сделал. Ну постращал слегка насчет иностранных журналистов — так работа у него такая. Зато Тимофеева принял быстро и качественно. Слышал, что были шмоны в госпитале, весь Тонус изъяли, заперли и опечатали в аптеке с наркотиками. Хрен кто теперь отравится.
— Что тезка, починился? — Каверзнев отложил писанину, внимательно на меня посмотрел. — Что-то лица на тебе нет…
Я коротко пересказал особисту свою ситуацию.
— Вот долбодятлы! — Андрей Никитович выругался, потом еще прибавил матерно. — Ну нет, какие же идиоты кругом. Дня не проходит, чтобы какой-нибудь залет не случился! Куда катимся?
Дальше особист начал жаловаться на жизнь, опять на идиотов вокруг. Рассказал, что до перевода в ограниченный контингент служил в Ленинграде, курировал один закрытый НИИ. Там яйцеголовые ребята решили проверить советскую систему образования. Которая, как известно — лучшая в мире. Но ведь всегда есть что улучшить, правда? Притащили американскую систему измерения интеллекта — IQ. Разумеется, слегка адаптировали ее для отечественных реалий. Запустили проверки в школах.
— У шестидесяти процентов интеллект не был вообще обнаружен, — особист залез в сейф, достал бутылку водки, два стакана.
— Я не буду!
Пришлось идти в отказ.
— Чего так?
— Мне такие лекарства во время лечения давали… еще год печень восстанавливать…
— Ну ладно, а я выпью, — Каверзнев набулькал себе беленькой. — Так вот. У тридцати процентов интеллект оказался ниже среднего. У семи процентов — он просто средний и только у трех процентов был больше ста. Гениальных детей вообще не обнаружили. Что тут началось! Комиссии, проверки, партком… Кого выращиваем? Кто будет строить коммунизм? Вот эти дебилы? — особист достал вслед за водкой, бутылочку Тонуса. Как я заметил, не вскрытую.
— И что было дальше?
— Ученым впаяли буржуазный метод исследований, идеологическую диверсию. Разогнали целый отдел к чертям.
— И правильно сделали, — пожал я плечами. — Тест Айзенка вообще нельзя переносить кросскультурно. Сами американцы с этим столкнулись. У них там все цветные по нему тоже выходят дебилами — от негров до азиатов.
— Да? — особист сильно удивился. — Айзенк, Айзенк… Еврей, что ли?
— Кажется, немец, — я попытался вспомнить национальность психолога. — Или англичанин…
— Ну тогда ладно, — Каверзнев тяжело вздохнул, слегка поколебавшись, еще плеснул себе водки. Мощно он так без закуси. Как бы потом вещдоком не догнался…
— Я слышал, что на Западе психологи впоследствии и обнаружили, что тест IQ содержит некорректные вопросы и неправильные ответы. Измерить нормально им интеллект невозможно. Кстати, Андрей Никитович, а что там по моему вопросу?
— А что? — переспросил особист. — Давай, дуй к месту службы, жди приказ. Когда — не знаю. Может завтра, может — через месяц. Сам видишь, что творится.
Я посмотрел на часы. Мне было пора. Попрощался с особистом и пошел собирать вещи. Хотя какие у меня вещи? В карманах вошь на цепи, да блоха на аркане.
Выписали меня на тридцать девятый день болезни, и повезли на тот самый кабульский аэродром, где я полтора миллиона лет назад влез в нутро печально известного вертолета. Неужели это со мной было?