Белое, красное, чёрное (СИ)

Николай остановился, тяжело дыша. Пушкин давно уже стоял, опираясь о спинку кресла. Он думал, что сходит с ума.
_ Ты согласен, Пушкин, помочь мне? — грозно и в тоже время немного растерянно произнес Николай.
Не раздумывая, ошеломленный всем услышанным, Пушкин ответил:
— Да, ваше величество.
Николай с облегчением вздохнул. Минутку помолчал, а потом сказал:
— Что там мне все на твои стихи жалуются? Знаешь, что? Давай-ка, я буду твоим цензором! Тогда все и замолчат! Согласен?
— Согласен, ваше величество! — с облечением в голосе в свою очередь ответил Пушкин. Страх прошел и обычное его состояние духа, ироничное и насмешливое, вернулось к нему. Эту перемену заметил и император и погрозил Пушкину пальцем:
— Только смотри, чтоб ты меня не поставил в неловкое положение! Почитай мне что-нибудь, а потом и расскажешь всей Москве, о чем ты беседовал с императором — о поэзии, разумеется.
Прошло почти два часа, как раздался звонок и на глазах изумленного Дибича опальный поэт и улыбающийся император появились из императорского кабинета.
— Карету господину Пушкину и отвезти его туда, куда он пожелает, — непререкаемым тоном провозгласил император.
Пушкин велел завести вещи в гостиницу «Европа», а сам отправился на Старую Басманную, к дядюшке Василию Львовичу. Очутившись в привычной старой обстановке, среди вещей, многие из которых он помнил по своим детским годам, он постепенно приходил в себя после удивительного происшествия, иначе он не мог объяснить случившегося с ним. И пока Василий Львович потчевал его по-московски обильным ужином и услаждал изысканной французской беседой, Пушкин заново переживал свою, такую неожиданно странную, встречу с царем.
Было уже за полночь, когда его, наконец, отправили в спальню. Там, на тетушкиных пуховиках, среди привычных московских запахов — ванили и ладана, прошлогодней вербы, стоявшей с Вербного воскресенья, и каких-то странных духов, Пушкин заснул. И казалось ему, что какая-то грузная женщина нагнулась над ним, и грозя пальцем, приговаривала: «Ну, смотри, Пушкин, ты слово дал, самому императору!»
«Кто же эта женщина?» — подумал Пушкин, проваливаясь в объятия Морфея. «Господи, да как же это я, это же она, императрица! Я же ее так здорово описал в «Капитанской дочке!».
— Лили, детка, что с тобой? — вдруг услышала Лили голос над головой и увидела Елизавету Алексеевну, склонившуюся над ней с встревоженным лицом. — Что ты бормочешь? Здорова ли ты? Давай-ка в комнаты, уже прохладно, а ты даже не накинула на себя шаль!
Елизавета Алексеевна увела Лили в комнату, напоила ее горячим чаем с миндальными пирожными от немца Карла из кафе «Берлин» с Головинского проспекта и заняла легким пустым разговором. Было уже за полночь, когда Лили спустилась к себе на второй этаж. Она немного еще посидела, разглядывая кольцо, навевающее столь странные сны и видения, положила его вновь под подушку и стала засыпать, с замиранием сердца думая о том, что принесет сон в полнолуние.
  
Глава 16
 
— Лоттхен! — негромко позвала фрау Марта.
Сероглазая светловолосая Лотта только вошла с улицы, держа в руках маленькую корзинку, в которой стоял заботливо укрытый вышитой салфеткой фаянсовый кувшинчик с молоком.
— Ты поднимаешься к герру Дантесу?
Лотта кивнула, глядя на фрау Марту чистыми и ясными глазами.
— Захвати чистое белье. Как себя чувствует герр Дантес?
— Он посылал меня за молоком, у него еще не прошел кашель, — ответила Лотта, застенчиво опуская свои ясные глазки.
— Ну, иди, иди, перестели ему постель! И если что-нибудь еще надо, пусть скажет!
Лотта кивнула и подхватив юбку стала подниматься на второй этаж, где в одной из лучших комнат уже неделю жил молодой белокурый красавец из Эльзаса по имени Жорж Дантес.
Лотта поскреблась в дверь, как он ей велел — три раза, и еще три раза. Из-за двери раздался приятный мужской баритон:
— Лоттхен? Входи!
Потупившись, Лотта вошла в комнату. Постоялец, в расшитом шелковом халате, подчеркивавшем его статную фигуру, широкие плечи и узкую талию, велел ей поставить молоко на стол.
 
— Фрау Марта, она велела перестелить постель, — еле слышно прошептала Лотта.
— Успеется, — промурлыкал постоялец.
Подойдя вплотную к девушке, он взял ее за подбородок. Лотта зажмурилась. Она почувствовала, как ее ноги стали ватными. Постоялец ловко повернул Лотту, еще секунда и ее юбки взлетели вверх и тут уже она обмякла полностью, отдавшись на волю этого красавца. Через несколько минут он отпустил ее.
— Теперь можешь перестилать постель.
Лотта с раскрасневшимся лицом, но с той же аккуратной прической, с какой она вошла в комнату, кинулась к перинам. А постоялец со скучающим видом подошел к окну.
Гостиница «Город Гамбург» считалась весьма респектабельной в Любеке. Отсюда, из окна, открывался великолепный вид старого ганзейского города. Неподалеку была церковь Святого Петра, а дальше маячили остроконечные крыши двух круглых башен городских ворот Холстентор. Справа была видна Мариенкирхе — церковь девы Марии тринадцатого века, а дальше церковь корабельщиков Святого Якоба. Прочные и красивые мосты были перекинуты через реку Траве. Но Дантес смотрел на город и не видел его, занятый своими думами.
— Нет ли новых постояльцев? — вдруг отрывисто спросил он. Лотта, занятая перинами и приятными воспоминаниями о недавно прошедших минутах, вздрогнула от неожиданно прозвучавшего вопроса и ни к месту сделала книксен.
— Ты что, не слышала? — с раздражением переспросил Дантес.
Лотта густо покраснела и заикаясь, сообщила, что сегодня с утра никто не съезжал, а прибыла пожилая знатная дама, которая будет ждать пироскафа «Траве» из Любека в Санкт-Петербург. А может пироскафа «Нева». Если ей захочется подольше побыть в Любеке.
— Узнай, как зовут эту даму, — распорядился Дантес, — и если еще кто-нибудь до вечера приедет, тут же сообщи. А что, фрау Марта осведомлялась о моем здоровье? И что ты сказала? — вопросы были заданы четко и Лотта с готовностью отвечала. Наконец, Дантес отпустил ее.
Спускаясь по лестнице Лотта с тоской думала, что ее «либлинг» скоро отправится в этот далекий Санкт-Петербург. А она останется опять со своим Йозефом. Ее «либлинг» был так изобретателен, так изыскан, не то что этот грубиян Йозеф, который валил ее на спину и так долго и нудно сопел, что Лотта только и думала, когда кончится эта пытка. А у «либлинга» все получалось так искусно, что Лотта млела от одного его прикосновения. И он за неделю не повторился.
А Дантес уже забыл о Лотте, об экзерцисах, которые, как он твердо был уверен, также как и обливания по утрам холодной водой, чрезвычайно полезны для здоровья. Второму его приучили с детства в иезуитском колледже, а к первому он пришел своим умом. К тому же ему было необходимо оттачивать свое умение. И не на дамах же из высшего света это делать! По крайней мере, не на первых же порах обольщения. Потом-то, в общем, они все одинаковы. Еще одним, очень важным пунктом, он считал вхождение в расположение старых дам. Тут должны были действовать совсем другие приемы. В общем, все не так просто, как кажется неискушенному человеку с первого взгляда. Это целая философия, и наука, впрочем.
В дверь опять поскреблись условным знаком. Это Лотта уже кое-что узнала и торопилась сообщить своему «либлингу». Дама, которая недавно приехала, русская. Но живет в Париже. Она жена генерала. Ее фамилия… Лотта с трудом произнесла прочтенную ею фамилию в регистрационном журнале:
— С-вет-шин, — и посмотрела на Дантеса.
— Светшин, — задумчиво повторил Дантес. — Данке шён, Лоттхен, — и потрепал ее за подбородок. Так как подбородок почему-то присутствовал в начале каждой их любовной игры, Лоттхен встрепенулась, но Дантес тут же охладил ее, велев отправляться и по мере возможности, разузнать все о русской даме.
У него была блестящая тренированная память, которая тотчас же услужливо подсказала ему: Свечина, батюшка, Свечина! Софья Петровна! Ну, какой же католик, особенно интересующийся Россией, не знает этого звучного имени! «Эгерия католицизма»! Как та нимфа Эгерия, которая жила в ручье возле священного дуба и давала советы римским императорам… Дантес прекрасно знал родословную этой дамы, где сверкали драгоценными алмазами представители российского императорского дома, покровительствовавшие католицизму. Предки Софьи Свечиной сыграли значительную роль в русской истории. Ее отец, Петр Соймонов, был сенатором и действительным тайным советником, а мать — дочерью генерала Ивана Волгина, известного историка, члена Российской академии. Дочь назвали в честь императрицы Екатерины II, которая при рождении была крещена Софьей-Августой-Фредерикой. Вскоре после рождения дочери Соймонов стал секретарем императрицы и обосновался в Зимнем дворце.