Агент 000
Я обошел деревню лесом по большой дуге так, чтобы меня не заметил кто-то из местных и не учуяли собаки, в сторону дороги, ведущей из деревни через поля к трассе на Москву. Там я знал несколько удобных мест, где можно спрятаться и откуда хорошо видна сама деревня. Думая о кустах, которые будут скрывать меня от любопытных глаз, я нашел подходящий стог сена, в который вполне можно было забраться, это было лучше, чем просидеть всю осеннюю ночь в кустах, тем более одет-то я был по-летнему. Вечерело и тянуло прохладой, в поле уже белели робкие клочки тумана. Потом он затянет всю округу до следующего утра, если его ночью не разгонит порывистый ветер. Хотя стог — это не дом с крышей, но какая-никакая защита от холода и от сырости. Сено, а вернее — солома, уже слежалась и частично перепрела, но ещё держала влагу. Сделав себе гнездо, я устроился поудобнее, вглядываясь в околицу деревни, расположенную метрах в трёхстах от меня. Через полчаса мимо меня, вернее мимо стога, проехала телега с понурой, еле переставляющей ноги кобылой, на телеге сидели четыре бабы. Вернее одна такая большая баба лет так сорока и три молодых девки, примерно двадцати лет. Очень, симпатичные девки, кстати, кровь с молоком, и фигурки, знаете ли…, эх, люблю я деревенских девок. Одна из них спрыгнула с телеги и, забежав за стог, прямо в метре от меня села и задрала юбку. Послышалось журчание, а с телеги подала голос та самая большая баба: '- Нюра, давай быстрее, до дома дотерпеть не можешь, а тебе ещё корову доить'. Сделав своё дело, Нюра быстро вскочила и бегом догнала телегу, ловко запрыгнув на неё. Я заметил, что запрыгивая, она уронила с телеги какой-то белый свёрток, упавший в торчащий с краю поля язык высокой и ещё не пожухлой травы. Потерю так никто не заметил, и вскоре телега скрылась из виду за околицей деревни. Я выбрался из своего гнезда и осторожно пошел искать оброненный свёрток вернее не пошел, а прокрался. Вот он, белеет на фоне тёмной травы, я протягиваю руку и вытаскиваю свёрнутую новенькую газету 'Правда' от 8 октября 1953 года. Спрятав газету за пазуху, я снова залез в стог, было слишком темно чтобы пытаться её читать. В деревне во многих домах зажигался свет в окошках, здесь ещё не было той разрухи и запустения, которую я видел в своём времени. Вскоре наступила совсем тёмная ночь, и я не представляя, что ещё делать, завалился спать, всё равно ничего дельного не разгляжу в этой темени и сгустившимся тумане.
Проснулся я от того, что чудовищно продрог. У меня стучали зубы, всё тело мелко дрожало. Наступало утро и на поверхности выступал иней, стог, хотя и держит тепло но не настолько хорошо, как бы мне того хотелось. Чтобы согреться, я стал делать мускульную и дыхательную зарядку, как учил меня отец. Я, то со всей силы в одну секунду напрягал мышцы, то полностью расслаблял их, выдерживая по полминуты без дрожи, сначала дышал быстро-быстро, а потом задерживал дыхание на полторы минуты, до тех пор, пока хватало сил. Через некоторое время я согрелся, и если бы кто посмотрел на стог с близкого расстояния, то он наверняка бы заметил поднимающийся из-под соломы пар. Небо резко светлело, ещё через некоторое время появились робкие лучи солнца. Деревня уже проснулась, оттуда в рассветной тишине доносилось активное кукареканье петухов и мычание коров, у которых пришло время утренней дойки. Где-то через полтора часа, из деревни выдвинулось стадо, которое вели по дороге в сторону дальнего перелеска две совсем молодых девочки. Да, совсем плохо дело, про себя думал я, в деревне остались практически одни бабы, даже мелких пацанов не видно. Было такое дело после войны, сколько сёл вымерло, куда не вернулось ни одного полноценного мужчины. А сколько сёл выжило, где вернулся хотя бы один. Этой деревне, похоже, не повезло. Если и есть тут мужики, то в таком возрасте, что двадцатилетнюю девку только внучкой называть могут. Вот потому-то и вымерла эта деревня к моему времени. Кто-то в город уедет, благо паспорта вскоре им тут выдадут, кто-то так незамужней девкой в деревне и останется. Будь они ближе к Москве, то сюда к ним на уборку урожая приезжали бы студенты и научные сотрудники, вот и возродилась бы деревня, а тут-то никого. Впрочем, мне сейчас не до спасения деревни, всё, что мне нужно я уже выяснил, пора пробовать вернуться обратно.
По дороге к лесной поляне я не заплутал, как это было вчера. Через привычные три часа я уже смотрел на воздушный пузырь, не решаясь ринуться в него. Хотя и понимал, что мне надо туда, но памятуя о том, что мне предстоит пережить, я всё медлил в принятии решения. Решение за меня приняло окружающее пространство. Из кустов бодро выскочила семейка кабанов, свинья с поросятами, а за ними здоровенный секач, который сначала внимательно посмотрев в мою сторону, очень не хорошо стал ко мне приближаться. Делать мне было нечего, не с кабаном же голыми руками бороться, я в пять шагов разбежался и прыгнул рыбкой в мерцающий воздух. Снова вспышка, снова боль, правда, в этот раз я так сознание и не потерял, а зря. Я видел, что лежу под крышей сарая, рядом с установкой, значит я действительно дома, и мне всё это совсем не приснилось. Отходняк был ещё хуже, чем в первый раз. Ко всему прочему, добавилось сильное жжение на груди. Когда я смог шевелиться и посмотреть, что же там так жжется, я обнаружил остатки газеты, а вернее остатки чёрного праха, почти пыли, это всё что от неё осталось. Потом и прах истаял прямо на моих глазах. Видимо из того мира в этот так просто ничего не пронесёшь, портал работает с непонятными ограничениями, впрочем, теперь со всем этим можно будет разобраться обстоятельно и без всякой спешки.
22 июня 1996 года Москва
Через неделю после 'прорыва' у меня собрался 'совет в Филях'. Я пригласил к себе домой всех своих коллег и некоторых сотрудников, кому мог доверять на сто процентов. А таких, на моё счастье, было совсем не мало. Впрочем, если мы и доверяем друг другу, но единства мнений у нас почти никогда не бывает. Вот и в этот раз после моего рассказа о том, что со мной произошло неделю назад, разгорелся большой спор, градус которого плавно приближался к точке лёгкого мордобоя.
– Сергееич, ну нельзя же так народ разыгрывать, мы же тебе привыкли верить, — возмущается Антон Палыч, большой широкоплечий мужчина, наверное, лучший физик-теоретик, бывшего Союза. Правда это он только в физике теоретизирует, а так может и физической практикой рукоприкладства заняться, когда в споре его мнение никто не хочет признавать как истинное.
– Антон, — уже не говорю, а рычу я, — если ты мне не хочешь верить, так как обнаруженное явление не вписывается ни в одну твою дурную теорию, это ещё не значит, что его нет, могу тебя с ним лично познакомить, выписав 'волшебный пендель' на ту сторону, чтобы его на собственной шкуре прочувствовать. Теоретизировать же мы все мастаки будем.
– Нет, ты серьёзно, что ли, — не унимается он, — ведь сам же не поверил бы, если тебе кто рассказал такое.
– А я и сам до сих пор не верю, но на своей шкуре уже прочувствовал в полную катушку, рекомендую и тебе проверить. Как ты думаешь, зачем я вас всех пригласил?
– Ладно, — отмахивается Антон, — допустим, что ты прав, что мы делать будем?
– Не допустим, Антон Палыч, а я прав. Стописят процентов гарантии даю, вскоре сам убедишься.
Тут в нашу перепалку влезает закипевший чайник, громким свистом оповестив нас о том, что он всё же горячее, чем наши головы. Пока мы завариваем чай, а я достаю из холодильника специально приготовленный для этой беседы тортик, эмоции спорщиков постепенно угасают. Даже красная от напряженного негодования морда Толика, вернее — Анатолия Михайловича, профессора-математика в прошлом, а ныне главного инженера моей фирмы, приобретает нормальный цвет.
– Так и знал, Сергеич, — говорит он, — что коньячка ты не предложишь, трезвенник фигов, и как, по-твоему, на трезвую голову воспринимать научные открытия масштаба нобелевской премии?