Столичный доктор. Том VI (СИ)

А во время обеда случилось страшное. Я про это потенциальное несчастье старался не думать, подражая той самой беременной гимназистке, о которой сам так часто поминаю. Сначала что-то будто стрельнуло во рту, и я постарался не обращать на это внимания. Случилось, и ладно. Я даже продолжил жевать, и вдруг справа вверху что-то противно хрустнуло, и голову пробил мощнейший удар электрического тока, а потом… Слов для этого найти не получается. Совершенно вне зависимости от своего желания я вдруг протяжно произнес название ноты «ля», причем сделал это довольно интенсивно, так что в конце это перешло в долгий вой. И только после звукоподражания волку я выплюнул то, что буквально несколько секунд назад собирался пережевать и глотнуть. Смотреть на кусочек зуба, торчащий из куска котлеты де-воляй, не хотелось. Он сразу показался мне довольно большим. Естественно, я попытался обследовать место катастрофы путем ощупывания его языком. Вроде не очень много выкрошилось.
— Зуб? — участливо спросил Склифосовский, подавая салфетку.
— Аааа, — промычал я, не в силах заставить себя открыть рот.
— Срочно к дантисту, — принял Николай Васильевич очевидное решение.
Я был согласен на всё, даже на визит к этим садистам, по недоразумению считающимися врачами.
А так как обедали мы на Невском, то и выбрали ближайший зубоврачебный кабинет, в двадцать седьмом доме. Некто Гиршфельд А. А. обещал широкую улыбку, полную белоснежных здоровых зубов. При возникновении потребности пациенты после визита к этому кудеснику совершенно спокойно грызли стальные тросы и гранитные ступени.
Кабинет у дантиста прямо с порога кричал, что лечиться тут могут только очень успешные и знаменитые. Всё дорого-богато, и не дешманскими цыганскими мотивами, а солидной и уверенной красотой. Чтобы требование десятки за осмотр выглядело шагом навстречу клиенту, а не наглым и бессовестным грабежом.
Помощник дантиста, очень вежливый и прекрасно одетый молодой человек был со стрижкой настолько великолепной, что я дал себе зарок после облегчения моего состояния просить у него адрес барбершопа, в котором так замечательно приводят в порядок волосы на голове.
Семашко вручил ему визитку, где слова «князь» и «товарищ министра» имели свойство сразу бросаться в глаза, хотя для их печати использовался обычный шрифт. По крайней мере, жест, которым меня пытались направить к столу с аккуратно разложенными газетами, остался незавершенным, и молодой человек бросился в кабинет врача. Через секунду дверь вновь открылась, и меня пригласили внутрь.
Гиршфельд, лысый чернявый очкарик в костюме, белого халата не носил. Наверное, чтобы не травмировать и без того поврежденную психику пациентов. Меня усадили во вполне удобное кресло. Дантист сделал это с вежливой и радушной улыбкой. Он явно ее тренировал для своей любимой бабушки, с которой не виделся много лет. Мне на секунду стало жаль старушку, которая не увидит такое чудо. Потом перевел взгляд на бор-машину, и мне стало совсем плохо. Нет, не так. Мне стало хуже всего на свете. Гибель человечества в страшных мучениях после ужасной эпидемии явно была на втором месте. С очень большим отрывом. Этот прибор приводился в действие, блин, ногой! Дантист будет качать простую педаль, чтобы раскрутить сверло. Забудь, Баталов, о тех чудных, жужжащих как маленькая пчелка и совсем не страшных машинках стоматологов. Это дантист, и ты будешь мучиться!
Доктор исследовал мой рот с помощью зеркальца, поцокал языком, сочувствуя моему горю, и сказал, что зуб еще можно спасти. Предлагались на выбор пломбы из золота или амальгамы. Когда я улыбнусь, это будет совершенно незаметно. Я высказался в пользу золота — благо зуб не спереди и «цыганом» я не стану. Пускай только помогут.
Помощник поставил на столик коробочку, причем не металлическую, а деревянную. Странные сомнения начали закрадываться мне в голову. И когда это чудо начало голыми, блин, руками выкладывать инструменты на льняную салфетку, которую он явно вытащил из стопки, предназначенной для сервировки обеденного стола, мне стало еще хуже, чем до этого. То, что приспособления были больше похожи на набор палача-любителя — вопрос пятнадцатый. Таким меня не испугаешь. У хирургов и покруче бывают пилы. А вот то, что после этой процедуры как пить дать начнется гнойно-септическое осложнение, штука настолько вероятная, что на нее даже ставки никто принимать не будет. И делает он это так привычно, что я понял — здесь мне не место.
  
— Инструменты… чистые? — спросил я,
— Естественно, — ответил Гиршфельд. — Ваше сиятельство, не беспокойтесь. Мы сейчас всё дополнительно протрем спиртом.
Я рывком встал.
— До свидания, господа. Думаю, в вашем кабинете я помощь получать не желаю. У вас нет ни малейшего понятия об асептике!
Тут мой зуб решил напомнить о себе. То есть, он и до этого болел, но тут понял, что боль, от которой мне захочется открутить свою голову голыми руками — самое то. Но оставаться в этом гадюшнике я всё равно не собирался.
* * *
Дантист явно интенсивно занимался регби. Такого мощного прохода я от него точно не ожидал. Как он умудрился втиснуться в узкую щелку между мной и дверным косяком, представить не могу. Но дорогу перегородил. Впрочем, мозг мой в это время решал совсем другие задачи. Как не сдохнуть от зубной боли, к примеру.
— Ваше сиятельство, помилуйте! У нас самые чистые инструменты! Никаких осложнений за всю многолетнюю практику!
— Господин Баталов — хирург, — влез с разъяснениями молчавший до сих пор Семашко. — У них требования к асептике совсем другие. То, что его сиятельство увидел у вас — настоящая помойка для человека этой специальности.
Я только махнул рукой, давая добро на ведение дальнейших переговоров. Пожалуй, я уже согласен на что угодно, лишь бы убрать эту адскую боль.
— Может, мы что-то сделаем в экстренном порядке? Острый пульпит, возможен переход процесса на окружающие ткани…
— Спиртом… — простонал я.
— Налейте в чистую посуду спирт, мы погрузим туда инструменты, — начал отдавать распоряжения Николай. — Десять минут для шприца будет достаточно. Остальное — на полчаса. А пока давайте хотя бы оросим десну раствором кокаина.
Ладно, выживу, плюс один балл на экзамене тебе обеспечен. Значит, не всё потеряно еще, и про лечение что-то помнит, не только как страну спасать.
Один господь бог знает, как мне удалось пережить этот ужас. Голова после сверла еще час тряслась. Николай долго рассказывал об устройстве автоклава, стерилизации, и прочих новых для дантиста вещах. Знаю, всё это он у меня в смотровой подсмотрел, но вещал с таким видом, будто сам открыл все эти методы. Я в разговор не вмешивался, так как язык у меня после кокаина еле ворочался — жахнули его мне от всей души, чтобы и ясность в мозгах сразу наступила, и желание поработать, а не только обезболить десну.
Плату за лечение с меня Гиршфельд отказался брать категорически. Но что-то задумал, хитрый зубной докторишка. И, кажется, я знаю, что.
— Запрещаю использовать свое имя в каких бы то ни было целях, коллега, — с трудом произнес я. — Равно как и упоминать факт моего лечения у вас.
— Как можно! Врачебная тайна… — начал вещать дантист, но, судя по погрустневшим глазам, рекламную кампанию «У нас лечился сам Баталов!» я только что зарубил на корню.
Ссориться смысла нет: постоянную пломбу поставят через день, а пока я медленно травлюсь микродозами мышьяка, которым убивают нерв. Короче, за сто с лишним лет в стоматологии только скорость вращения сверла увеличилась, по большому счету. А, нет… Тонкие иглы появились — обезболивание лучше стало.
На службе доложился Николаю Васильевичу, что выжил. Рассказал о чудесах асептики у дантистов. Посокрушались совместно, что нет в жизни совершенства.
— Вам, собственно, можно и домой ехать, — разрешил Склифосовский. — Текучку и Семашко сделает. Не до нас сейчас.
— Что-то случилось экстраординарное?
Николай Васильевич засмеялся в кулак.