Невероятная жизнь Анны Ахматовой. Мы и Анна Ахматова
К счастью, кто-то из пришедших на встречу со мной в книжный магазин «Фельтринелли» в Парме тут же задал другой вопрос, чтобы сгладить возникшую неловкость. «В своих книгах вы много говорите о библиотеках, какие у вас отношения с библиотеками?» – спросили у меня, и я уже собрался отвечать – о библиотеках я многое мог рассказать: все-таки о них я знал больше, чем о Спинозе, – но не успел и рта раскрыть, как подал голос мой брат Эмилио, находившийся в зале: «Что тут спрашивать? Для моего брата библиотеки – как для меня тотализатор на ипподроме».
И не поспоришь. А теперь снова вернемся в Россию девяносто третьего года.
4.2. Огурцы
Тогда, в девяносто третьем, я снимал квартиру на окраине Москвы. Квартира была неуютной и грязной, в ней кишели тараканы, а холодильник грохотал так, что через три дня я его просто выключил, чтобы выспаться.
Моя преподавательница русского языка, узнав, где я живу, спросила: «Ну и как вам там, нормально?» Нет, потому что мне говорили, что я буду жить в центре, недалеко от библиотеки, в квартире знакомого архитектора, в знаменитом здании, о котором рассказывается в повести Трифонова «Дом на набережной».
– Вы ее читали? – спросила меня преподавательница в девяносто третьем.
– Нет, а вы читали? – спросил я.
– Конечно читала. Она же была запрещена.
Однажды в октябре того же 93-го в полдень у меня зазвонил телефон – в той самой квартире на окраине, на Белозерской улице, откуда мне даже немного жаль было съезжать, потому что, работая над диссертацией, я вычитал, что одно время Хлебников и Лившиц, а может, Хлебников и Каменский или даже Лившиц, Каменский и Бурлюк, сейчас уже не вспомню – в общем, какое-то время они жили на Белозерской улице, и тогда мне это показалось несколько странным, потому что она была новой, эта Белозерская улица, судя по зданиям, явно построенным не позднее шестидесятых годов, и, когда я решил проверить, оказалось, что они жили на Белозерской улице [12] в Петербурге, а не в Москве, так что я решил все-таки переехать в дом на набережной.
Однажды, незадолго до переезда, случилось так, что я не пошел в библиотеку, хотя ходил туда каждый день, а не пошел я потому, что накануе принял приглашение одного русского, с которым там же, в библиотеке, и познакомился. «Пошли ко мне, – сказал он, – съедим пару огурчиков», – и я пошел, а на следующий день очнулся ближе к трем-четыре часам дня, голову словно сдавило обручем, и я остался дома и стал парить ноги, пытаясь привести себя в чувство, – мне советовали: если раскалывается голова, парить ноги в горячей воде, это помогает разредить жидкости в голове; у меня немного прояснилось в мыслях, и я вспомнил, что сегодня надо сходить в библиотеку, потому что я заказал книгу Успенского, и, возможно, мне удастся выяснить, встречались ли они с Хлебниковым, поскольку оба жили в Петербурге, оба часто бывали в «Бродячей собаке» [13], оба читали публично свои произведения, хотя Хлебников реже. Хлебников, по воспоминаниям, был уникальным явлением среди своих, так сказать, собратьев, которые сначала именовали себя «гилеянами» [14], а потом стали называться футуристами, вопреки Хлебникову, для которого слово «футуризм» было калькой западного термина, а он на дух не переносил кальки с западноевропейских языков и придумал слово «будетляне», которым хотел заменить «футуристов». Правда, никто из его соратников так до конца и не понял, какой смысл он вкладывал в это придуманное слово «будетляне». Да-да, Велимир, сказали они, но дальше мы сами, и потом всю жизнь называли себя футуристами, потому что, как сообразил Бурлюк, это имя хорошо продается, и построил на этом свою карьеру. А Хлебников ничего не понимал в коммерции; говорили, что в их группе другого такого стеснительного больше не было: когда они выступали публично, он мог подняться на сцену, прочитать три строки, сказать: «И так далее» – и уйти за кулисы. И вот я представлял, что сейчас мог бы сидеть в библиотеке и выяснять, встречались ли Хлебников и Успенский, а не торчать дома, держа ноги в тазике с горячей водой. И, как только я решил, что хватит парить ноги, в ту же секунду зазвонил телефон, я поднял трубку – это был Эмилио.
4.3. Эмилио
– Там у вас в Москве революция, – сказал он. – Как тебе революция?
– Какая революция? – спросил я.
– Ну революция, – ответил он, – город в огне.
– Подожди минутку, – сказал я Эмилио в девяносто третьем, положил трубку, вынул ноги из тазика, надел тапочки, открыл балкон, вышел, посмотрел направо, посмотрел налево и вернулся к телефону. – Слушай, ты что-то перепутал.
– Тут сложно перепутать, – ответил Эмилио, – Белый дом горит, его показывают по телевизору.
– Подожди, – сказал я, положил трубку, воткнул телевизионный шнур в розетку, включил телевизор, вернулся к телефону. – Подожди пару минут, – попросил я. – Как у тебя дела?
– Хорошо, – ответил он, – а у тебя?
– Так себе, но уже лучше, чем утром.
– А почему утром было хуже?
– Да так, ничего, у меня болела голова, я даже в библиотеку не пошел, а теперь, наверно, лучше перенести на завтра, подожди, я посмотрю, что там показывают, – сказал я Эмилио, – побудь на линии, ладно?
Я положил трубку, подошел к телевизору и стал смотреть: в кадре разговаривали какие-то люди, я прибавил громкость: «Обстрелы продолжаются», – услышал я и вернулся к телефону.
– Знаешь, может, ты и прав, – сказал я брату.
– Да я знаю, что прав, – ответил Эмилио. – А в остальном как ты, кроме головной боли?
– Нормально, – сказал я, – послезавтра переезжаю.
– Куда переезжаешь?
– В центр, поближе к библиотеке.
– А ты знаешь, что в центр никого не пускают, в новостях сказали?
4.4. Технические причины
На следующий день, когда все СМИ Западной Европы рассказывали, как в центре Москвы летают пули и на улицах идут бои, я тоже попробовал попасть в центр и добраться до библиотеки в двух шагах от Кремля – тогда, в октябре девяносто третьего, для меня провести в Москве два дня без Ленинской библиотеки было чем-то из ряда вон выходящим. И еще мне нужно было забрать микрофильм книги Хинтона, о котором я тоже планировал рассказать в диссертации: Хинтон жил в Лондоне до 1888 года, а потом исчез, и непонятно, что с ним произошло: это было непросто – рассказывать в диссертации о людях, которые в какой-то момент вдруг берут и исчезают, не сказав никому, куда уезжают и когда вернутся; некоторые, и в их числе Хорхе Луис Борхес, думали даже, что Хинтон покончил жизнь самоубийством, однако позже я узнал, что он не покончил с собой, а сбежал, – кажется, уехал в Японию, впрочем, это неважно. В тот день, когда первые полосы западных газет кричали, что в центре Москвы летают пули и на улицах идут бои, я без особых проблем доехал до Ленинской библиотеки в двух шагах от Кремля, пришлось только выйти на станции метро «Маяковская» и дальше идти пешком, так как станции метро в центре были закрыты «по техническим причинам», как гласили таблички. Путь от «Маяковской» до библиотеки я одолел за двадцать минут и время от времени слышал стрельбу. «Эмилио прав», – думал я, проходя мимо центрального телеграфа, на котором висело объявление: «Закрыто по техническим причинам».
Может, и библиотека закрыта по техническим причинам, мелькнула мысль, однако она была открыта, все работали – милиционеры, библиотекари, гардеробщицы, повара, официантки, посудомойки. Я сдал пальто, взял нужные книги, почитал, пообедал, сходил на перекур, забрал микрофильм, сдал книги и отправился домой на Белозерскую улицу сначала пешком, потом на метро и на автобусе. Тогда, в октябре девяносто третьего, я был так увлечен своей диссертацией, мне настолько важно было буквально ежедневно ходить в библиотеку, что мое тогдашнее поведение, расскажи я об этом сегодня в Италии, заставило бы усомниться в моей нормальности, а я просто с головой ушел в работу и пребывал в том состоянии, которое в суфизме называют экзальтацией.