Невероятная жизнь Анны Ахматовой. Мы и Анна Ахматова
И, когда мы потом рассматривали снимок, нас поразило, какие они все юные, почти дети.
В этой связи на память приходит книга Воннегута, названная «Бойня номер пять», с подзаголовком «Крестовый поход детей», рассказывающая о бомбардировке Дрездена. В одном из эпизодов Воннегут едет к человеку, который был с ним тогда в Дрездене, чтобы расспросить, что он помнит, и, пока они вдвоем разговаривают на кухне, жена его старого знакомого в нервном возбуждении ходит туда-сюда, приносит и со злостью ставит перед Воннегутом стакан и в какой-то момент не выдерживает и обращается к нему.
«– Да вы же были тогда совсем детьми! – сказала она.
– Что? – переспросил я.
– Вы были на войне просто детьми, как наши ребята наверху.
Я кивнул головой – ее правда. Мы были на войне девами неразумными, едва расставшимися с детством.
– Но вы же так не напишете, верно? – сказала она.
Это был не вопрос – это было обвинение.
– Я… я и сам не знаю, – сказал я.
– Зато я знаю, – сказала она. – Вы притворитесь, что вы были вовсе не детьми, а настоящими мужчинами, и вас в кино будут играть всякие Фрэнки Синатры и Джоны Уэйны или еще какие-нибудь знаменитости, скверные старики, которые обожают войну. И война будет показана красиво, и пойдут войны одна за другой. А драться будут дети, вон как те наши дети наверху».
И тогда Воннегут поднял правую руку и дал ей торжественное обещание.
«– Мэри, – сказал я, – боюсь, что эту свою книгу я никогда не кончу. Я уже написал тысяч пять страниц и все выбросил. Но если я когда-нибудь эту книгу кончу, то даю вам честное слово, что никакой роли ни для Фрэнка Синатры, ни для Джона Уэйна в ней не будет».
17.3. Вовремя
Критик Виктор Осипович Перцов, сотрудник журнала «Новый ЛЕФ», а впоследствии автор официальной биографии Маяковского, писал в 1925 году: «У языка современности нет общих корней с тем, на котором говорит Ахматова, новые живые люди остаются и останутся холодными и бессердечными к стенаниям женщины, запоздавшей родиться или не сумевшей вовремя умереть».
Ахматовой было тогда тридцать шесть лет.
Прошло четыре года с того дня, как расстреляли ее первого мужа.
17.4. Псевдоклассический
В 1940 году молодой критик пишет, что Ахматова воскрешает в своей поэзии ложноклассическую традицию Расина и что героиня ахматовской поэзии – героиня расиновского театра.
Это цитата из положительного отзыва юноши, который, очевидно, так ничего и не понял.
Ахматову это очень огорчило.
Она стала вспоминать старого поэта-символиста Бальмонта, который однажды присутствовал на «пышном вечере, где сначала был ужин, потом одни уехали, другие остались, и начались танцы. Я не танцевала. Бальмонт сидел рядом со мной. Заглянув в гостиную, где танцевали вальс, он сказал мне нараспев: „Я такой нежный… Зачем мне это показывают…“ Мне тоже хочется сказать про эту статью: „Я такая нежная, зачем мне это показывают“. Статья Перцова, написавшего про меня когда-то: „Эта женщина забыла умереть вовремя“, – задела меня гораздо менее».
17.5. Глубокоуважаемый
В 1935 году арестовали Льва Гумилёва и Николая Пунина.
Сына и мужа.
Льва обвиняют в участии в антисоветской организации.
Эмма Герштейн, которая жила в Москве, вернувшись домой, видит, что «в передней на маленьком угловом диване сидит Анна Андреевна со своим извечным потрепанным чемоданчиком».
Ахматова решает написать письмо Сталину.
Ей помогает Михаил Булгаков.
1 ноября она пишет:
«Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович, зная Ваше внимательное отношение к культурным силам страны и, в частности, к писателям, я решаюсь обратиться к Вам с этим письмом.
23 октября в Ленинграде арестованы НКВД мой муж Николай Николаевич Пунин (профессор Академии художеств) и мой сын Лев Николаевич Гумилёв (студент ЛГУ).
Иосиф Виссарионович, я не знаю, в чем их обвиняют, но даю Вам честное слово, что они ни фашисты, ни шпионы, ни участники контрреволюционных обществ.
Я живу в СССР с начала Революции, я никогда не хотела покинуть страну, с которой связана разумом и сердцем. Несмотря на то что стихи мои не печатаются и отзывы критики доставляют мне много горьких минут, я не падала духом; в очень тяжелых моральных и материальных условиях я продолжала работать и уже напечатала одну работу о Пушкине, вторая печатается.
В Ленинграде я живу очень уединенно и часто подолгу болею. Арест двух единственно близких мне людей наносит мне такой удар, который я уже не могу перенести.
Я прошу Вас, Иосиф Виссарионович, вернуть мне мужа и сына, уверенная, что об этом никогда никто не пожалеет.
Анна Ахматова
1 ноября 1935».
Написал Сталину и Пастернак, подтвердив честность Пунина и Льва Гумилёва. В первых строках письма он писал:
«Однажды Вы упрекнули меня в безразличии к судьбе товарища».
Достойный поступок.
В тот же день, 1 ноября 1935 года, Сталин написал главе НКВД Генриху Ягоде, обладателю весьма своеобразной внешности, – с фотографий того времени на нас смотрит человек, похожий на Чаплина, который пародирует Гитлера; такие короткие усы щеточкой давно никто не носит, они кажутся фальшивыми.
Ягода, возглавлявший в тот период НКВД, будет расстрелян в 1938 году, но тогда, 1 ноября 1935 года, резолюция Сталина легла на стол именно ему:
«Освободить из-под ареста и Пунина, и Гумилёва и сообщить об исполнении.
И. Сталин».
Повинуясь приказу, Ягода распорядился освободить их.
Пунина отпустили ночью, он «прикинул, что трамваи уже не ходят, и спросил: „А переночевать нельзя?“ Ответ был: „Здесь не гостиница“».
Узнав, что арестованные уже на свободе, Ахматова через несколько дней звонит Эмме Герштейн.
«И снова только одна фраза:
– Эмма, он дома!
Я с ужасом:
– Кто он?
– Николаша, конечно. [То есть Пунин].
Я робко:
– А Лёва?
– Лёва тоже».
17.6. Под самый конец
Надежда Мандельштам в самом начале книги «Воспоминания» (в Италии она вышла под названием L’epoca e i lupi – «Век и волки») пишет, что Анна Ахматова была уверена, что ее тоже арестуют. А Пунин, ее третий муж, говорил ей: «Вас придерживают под самый конец».
«Но под конец, – пишет Надежда Мандельштам, – ее забыли и не взяли, зато всю жизнь она провожала друзей в их последний путь, в том числе и Пунина».
18. Все
18.1. Кошки
Портрет Ахматовой работы Модильяни, пепельница, берестяная книжка с выцарапанным на ней текстом «Сероглазого короля», том Данте, который она бесконечно перечитывала, с ее отметками, метроном, пальто Пунина, записка, адресованная сыну Льву, оксфордская мантия – все это и многое другое увидели мы в Музее Ахматовой, даже кошек: в саду дома на набережной Фонтанки кошек очень много, и так было всегда.
Возвращаясь после эвакуации из Ташкента [76], куда Пунин выехал из блокадного Ленинграда, он привозит с собой кошку: ему говорили, что в Ленинграде съели всех котов.
Он приходит во двор Фонтанного Дома – коты никуда не делись. Так было и в наш приезд.
Мы многое увидели в Петербурге. Сходили в Эрмитаж на выставку коллекции Щукина, той самой, посетив которую Бердяев запричитал о гибели искусства.
И я вспомнил, как впервые отправился в поездку вместе с Баттальей, которой тогда было лет шесть. Мы заночевали в Турине – она первый раз провела ночь в отеле. Когда мы вышли на станции Турин – Порта-Нуова, она остановилась перед табло отправления и, раскинув руки, сказала: «Какой чудесный город».
То же самое я могу сказать о Петербурге: какой чудесный город!
18.2. Живой организм
В сороковые годы Ахматова – настоящая знаменитость.