Невероятная жизнь Анны Ахматовой. Мы и Анна Ахматова
– Не понимаю, зачем ты вообще купила эту книгу, – сказал я Тольятти там, в России.
– Дима мне посоветовал, – ответила она.
– А-а-а, – протянул я.
Казалось, вопрос закрыт.
Но возникла проблема.
Проблема в том, что, как всегда в России, я успел купить довольно много книг, и, вместо того чтобы везти их с собой в чемодане и оплачивать багаж сверх нормы (а это пришлось бы делать), я подумал, что мог бы отправить их по почте, и едва ли не сразу, с первых же дней, начал прикидывать, как бы это устроить: складывал книги, формируя посылки, выбирал, что отправить, что взять с собой, а что оставить в России, потеряв деньги.
И практически каждый день, упаковывая и распаковывая свои воображаемые посылки, я натыкался на книгу Грековой, которая, признаться честно, казалась мне бесполезной.
– Тольяттиииии, – позвал я.
– Мм, – ответила она.
– Книга Грековой, – сказал я.
– Мм, – повторила она.
– Будем ее отправлять?
– Да.
– А может, оставим здесь?
– Нет.
– Ладно, – согласился я.
На следующий день мне снова попала под руку книга Грековой.
– Тольяттиии, – позвал я.
– Мм, – ответила она, – я здесь.
– Хотел спросить насчет книги Грековой.
– Мм?.. – сказала она.
– У меня есть сомнения, что в Италии ты будешь ее читать. Ты уверена, что хочешь ее отправить?
– Да.
– Ладно, – согласился я.
Прошел еще день, и мне снова попала под руку книга Грековой.
– Тольяттиииии, – позвал я.
– Мм, – ответила она.
– Собираю книги, чтобы отправить в Италию, а насчет одной книги никак не могу решить, отправить ее или оставить здесь, эта, как ее… Грекова. Как скажешь, оставим ее?
– Нет, – сказала Тольятти, – давай заберем.
И так каждый день, пока до отъезда не осталось три дня, и ровно за три дня до отъезда мы отправили книгу Грековой в Италию.
С одной стороны, Тольятти была рада, что книгу все-таки отослали по почте, что она настояла на своем, а с другой – ей было грустно: ведь теперь непонятно, о чем нам разговаривать.
Время от времени я звал ее:
– Тольятти!
– Мм, – отвечала она.
– Насчет той книги, – говорил я.
– Какой книги?
– Грековой.
– Да, – отвечала она.
– Как ты думаешь, – спрашивал я, – мы правильно поступили, что отправили ее?
– Да, – кивала она, но это были уже не те оживленные диалоги прежних дней, когда все еще только предстояло решить и будущее было не предопределено.
А теперь судьба книги Грековой уже решена, и в эти три последних дня в России у нас остались только воспоминания о наших разговорах.
16.2. Песня
Один певец из Болоньи, Дино Сарти, когда-то написал песню «Как там Россия», которая начинается словами: «Где я только не побывал! Был в Баццано, Сеуле, Монгидоро, Тегеране, Бейруте, даже в Ро, но никогда не был в России».
А дальше Дино говорит: «Если вы отправляетесь в Россию, самое интересное начинается после возвращения оттуда – все расспрашивают, всем хочется разузнать». «Ну че, Дино, – спрашивает его кто-то на диалекте, – как там в России?» «Россия большая», – отвечает Сарти. «Смотри какой дипломат! – говорит ему другой. – А я вот что хотел спросить: а это правда, что в Сибири собачий холод?» «А мне без разницы, – отвечает Сарти, – я надевал шерстяной свитер».
Как все просто. Шерстяной свитер.
16.3. Эксперт
В последнее время мне постоянно звонят, как эксперту по ситуации в России, и просят прокомментировать происходящее на Украине.
Я чувствую себя не совсем в своей тарелке: не люблю, когда мне задают вопросы как человеку, прослывшему экспертом. Я не эксперт – я просто энтузиаст.
И именно по этой причине, когда мне приходится говорить о России, я гоню от себя мысль, что хорошо знаю эту страну: хоть я и езжу туда уже тридцать с лишним лет, единственные два города, в которых я провел более-менее продолжительное время, это Москва и Петербург, а Россия, как говорит Дино Сарти, большая, она простирается далеко за пределами Москвы и Петербурга, и единственное, что я могу посоветовать тем, кто решил поехать в Россию, это надевать шерстяной свитер.
Когда я отправлялся в Россию в последний раз, а было это в июле 2022 года, я приехал в Петербург, уже зная, на какой вопрос мне придется отвечать по возвращении: как там в России?
16.4. Аушвиц
В Эмилии по соседству с городом Карпи, неподалеку от моего дома, находится концлагерь Фоссоли, откуда в конце Второй мировой войны уходили поезда в Освенцим. Оттуда среди прочих вывезли и Примо Леви [69].
Несколько лет подряд фонд «Фоссоли» организовывал так называемые «Поезда памяти». Состав, сформированный в Карпи, отправлялся в Краков, откуда пассажиров доставляли на автобусах в лагерь Аушвиц-Биркенау. Поезд перевозил семьсот человек – шестьсот студентов и сотню людей постарше. В течение семи лет я тоже получал от них приглашение и просьбу написать что-нибудь по этому поводу, чтобы прочитать в Кракове в первый вечер по приезде.
Для первой поездки я написал речь, которую назвал «С точностью до наоборот», сделав экскурс в историю, а поскольку я не специалист в этом вопросе, не историк, пришлось обратиться к документам, и среди прочих изученных мною материалов я отметил эпизод, занимавший умы многих людей, – телефонный разговор Сталина и Пастернака, показательный пример отношений между интеллигенцией и властью, по мнению Леонардо Шаши [70].
16.5. Телефонный разговор
Этот телефонный разговор, состоявшийся в 1933 [71] году, касался другого русского поэта, Осипа Мандельштама, который в ноябре 1933 года написал антисталинское стихотворение, звучавшее так:
Мы живем, под собою не чуя страны,Наши речи за десять шагов не слышны,А где хватит на полразговорца,Там припомнят кремлевского горца.Его толстые пальцы, как черви, жирны,И слова, как пудовые гири, верны,Тараканьи смеются усища,И сияют его голенища.А вокруг него сброд тонкошеих вождей,Он играет услугами полулюдей.Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,Он один лишь бабачит и тычет.Как подкову, кует за указом указ:Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.Что ни казнь у него – то малина,И широкая грудь осетина.Стихотворение не было опубликовано. Не думаю, что в 1933 году в Советском Союзе в печати могло появиться стихотворение, направленное против Сталина – это было исключено. Но Мандельштам обошел, казалось, всех своих знакомых и всем его прочитал.
Эмма Герштейн пишет, что никто из близких Мандельштама не сомневался, что, если бы Сталин, этот осетин и кремлевский горец, узнал о существовании стихотворения, он расстрелял бы поэта.
Когда позднее Мандельштама арестовали и стало известно, что он приговорен к высылке в Воронеж, большой город на юго-западе России, недалеко от границы с Украиной, все это восприняли фактически как помилование.
Через несколько дней после его ареста Борису Пастернаку звонит Сталин.
Пастернак подходит к телефону и сперва принимает это за шутку. Но в трубке он действительно слышит Сталина, который сообщает, что они (по-видимому, правительство) пересматривают дело Мандельштама, и что с ним все будет хорошо.