Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага.

Но — великодушно добавил фельдфебель — к вашим иллюстрациям претензий никаких нет! Здорово нарисовано, дедушка…
…В очаге жарко и весело трещали березовые поленья, от которых исходил ровный, согревающий до сердцевины промерзших костей жар… Вот удивительное дело: нигде, кроме как в Лапландии, я не видел, чтобы вокруг печки создавали настоящее теплое царство! Поставят полочки, теплые скамеечки, выложат пол горшечным камнем — и вся большая семья лопарей живет вокруг живого огня всю долгую, морозную зиму.
  
Гостеприимный хозяин потчевал нас, разумеется, олениной! Ей-то, в сущности, всю зиму саами и питаются… Оленье мясо присутствовало на вытесанном из сосновых плах столе в сыром (вернее, замороженном) виде, настроганное тончайшими прозрачными ломтиками, перемешанное с брусникой, морошкой и голубикой; в вареном виде…
Ох уж этот вареный вид! Одетый в малицу хозяин, принесший с улицы очередной разносол (замороженное молоко), сначала сунул руку в корытце у входа, где в моче, регулярно собираемой всеми членами большой семьи, отмокали оленьи шкуры, тщательно помял их, а потом полез этой же рукой накладывать нам на деревянные, резные тарелки вареное мясо. Дитя природы, ебть…
Не пожалел хозяин и местного деликатеса: оленьего языка и нагретых в очаге костей, из которых, предварительно их разбив, надо было высасывать костный мозг…
Заметив, что я презрительно морщу нос (я же не собака, чтобы кости грызть!), подполковник наставительно произнес:
— Напрасно, Юсси, ты морду лица воротишь! Лесные саами здесь живут столетиями, и уж они-то знают, что в холода организму обязательно требуется горячая, жирная пища! А строганина с морожеными ягодами, это же естественный источник витаминов. Так что давай, улыбайся и наяривай… И не забудь потом сыто рыгнуть! А то наш хозяин на тебя обидится.
Услышав его слова, лопарь ответно радостно заулыбался, от чего его черные раскосые глаза на круглом, как тарелка, лице превратились в совершенные щелочки.
Хозяйка, в вязанной полосатой шапочке, между тем подала на стол какие-то хлебцы, радикально красного цвета. Попробовав их, я понял, что это весьма вкусно, но вот съедобно ли?
— А знаете ли, что у вас во рту? — конспиративным сценическим шёпотом, который слышно и на последнем ряду галерки, спросил меня старый модернист.
— Это …хлеб такой, да?
— Как бы не так! Лопари хлеба вообще почти не едят. Дорог он для них! Это сосновые опилки…
— К-как?!
— Да вот так., — подтвердил слова художника бывалый Микки. — Лопари обыкновенно сдирают кору с сосен почти у самого корня и потом собирают тонкие такие, совсем как бумага, внутренние оболочки, очищают их и кладут на солнце, чтобы они хорошенько подсохли. После этого их рушат пестом и ссыпают в довольно большие берестовые короба, которые зарывают в землю, желательно под песок. Там они остаются целые сутки. Затем над тем местом, где зарыты эти короба, разводят большой костер. И все, что там ни есть, проваривается в своем соку под землей и превращается в такую вот красную массу… Запах не дурен, а жрать просто невозможно!
— Для финского солдата ничего невозможного нет! Ешь, фельдфебель. Это приказ. — ласково улыбаясь хозяйке, довольно ощерившей редкие черные зубы, скомандовал подполковник.
— Есть…, — печально произнес Отрывайнен и стал со стоическим видом пережевывать угощение.
— А знаешь, парень, — толкнул его рукой в бок наш добрый возница. — что сейчас нам и самогон принесут?!
— Правда?! — радостно изумился Микки.
— Вот те крест! На angelica («На дягиле!» — перевел подполковник) настоянный. Но за угощение и самогон придется расплачиваться…
— Э-э-э… да у меня и денег-то…, — озабоченно протянул солдат.
— Ха! Да нужны им в дремучем лесу твои жалкие пенни! У них другая проблема: народ лопари маленький, все друг на друге давным-давно переженились… и вот, чтобы детки уродами у них не рождались, они приглашаю путников …как бы это тебе сказать… провести некоторое время с хозяйкой! Так сказать, влить новую кровь! Вон, вон, смотри, Микки, как она на тебя смотрит…
Страшная, как полярная ведьма Лоухи, хозяйка, как видно, польщенная вниманием гостей, ласково строила Микки свои раскосые глазки…
— Но почему я?! — возмутился бедный парень.
— А кто же?! Я не могу, я уже старенький. Командиры тоже не могут, им думать надо! А ты парень молодой, ражий… Да что там! Не бывает некрасивых женщин, просто бывает мало выпивки! Это я тебе как художник говорю!
В этот драматический момент к столу подошел хозяин дома, неся в руках большую бутыль молочно-мутной жидкости.
— Нет, я столько не выпью…, — ещё раз внимательно посмотрев на раскрасневшуюся от такого пристального взгляда хозяйку, с сожалением произнес Отрывайнен.
— Аксель, ну хватит уже вам бедного парня запугивать! Не дрейфь, солдат! Никто на твою невинность не покусится… а вот нам на дорожку выпить надо бы! Сто граммов водки не помешают… Думаю, что и у русских такой же обычай. Только я НЕ думаю, что они ста граммами могут ограничиться…
(Заметки на полях расплывающимся карандашом: «Комдив Котов встал перед натянутым на телефонном кабеле между двумя соснами занавесом, сделанным из больничной простыни, и сказал, обращаясь к танкистам: «Вы все, сволочи, получили инструкцию, что у нас сейчас новый антифриз, этиленгликоль. Вы все, сукины сыны, были предупреждены, что это сильнейший яд. Но некоторые говнюки считают, что это только пустая угроза, что Котов брехун усатый. Они думают, что антифриз прежний, спирт, глицерин и вода, который вы лакали, как свиньи, доливая в радиаторы воду и замораживая моторы. Так вот вам, мать вашу, наглядная агитация. Приказываю, бляди в штанах, всем смотреть сюда и не отворачиваться, суки, пока я не подам команду!»
С этими словами он отдернул импровизированный занавес.
Там, на брезентовых носилках, стоящих прямо на снегу, лежал экипаж Т-28, пять человек. Они лежали, изгибаясь в смертных муках, корчась и изламываясь, постепенно долго, очень долго угасая в зеленой блевотине… Это был экипаж, отравленный выпитым ими антифризом. Не помню, сколь долго они умирали, без всякой медицинской помощи, воспрещенной комдивом… И до самого их мученического конца комдив Котов и его порученцы лично следили, чтобы никто не отводил глаз. Хороший человек наш комдив товарищ Котов.»)
… За нашей спиной наливался вишневым закат. Огромные ели с белоснежными шапками, смыкаясь над нашими головами могучими лапами, медленно брели нам на встречу вдоль узкой, шириной едва ли три-четыре метра от одного высокого сугроба слева до такого же справа, проселочной лесной дороги… Которая, тем не менее, носила гордое имя Valtatie 4 (Национального Шоссе номер четыре).
Вот удивительно! В России первый же снежок превращает любую автомагистраль (а в России вообще, есть автомагистрали?) в непролазную ловушку для любого иноземного захватчика. А из всех видов дорожного сервиса несчастный интурист может претендовать в основном только на услуги квалифицированного гида Ивана Сусанина.
А у нас… интересно, кто это на лесной дороге-то снег чистит? И, главное, для кого?
— Как это кто? — удивился Талвела. — Все оно же, Tiehallinto, сиречь Управление Дорог, подразделение Министерства Транспорта и Связи. И не только здесь, в медвежьем углу, а по всем семидесяти восьми тысячам километрам финских дорог… Via est Vita! — это ещё Имперский Рим сформулировал! Дорога, это жизнь государства. И любой тромб на ней чреват инсультом для государственного организма…
— А что, красные не воспользуются, часом, такой нашей любезностью? — ехидно спросил я.
— Вот это меня очень сильно тревожило…, — пояснил Талвела. — Потому что, пройдя нашу страну в самом узком её месте и выйдя на начало ледовой трассы, по которой мы получаем через Швецию все, необходимое нам для ведения этой несчастной для нас войны, русские просто взяли бы нас за горло! И придушили бы, как хорек цыпленка…
— Но почему ты говоришь об этой страшной угрозе в прошедшем времени? — теперь в моем голосе звучала робкая надежда на чудо…