Это могли быть мы

Кейт все еще трясло. Эндрю все еще существовал. А это значило, что и остальные тоже. Оливия. Ее сестра, ее родители. Ее дети.
  
Эндрю, 2008 год
 
Эндрю закрыл глаза. В этот момент, в одиннадцать утра в субботу, ему было слышно все.
На кухне: пылесос уборщицы, гудение которого перекрывало звук радио.
В комнате Адама: удары и писк жестокой компьютерной игры, от которой он пытался, но так и не смог оградить сына.
В комнате Кирсти: прерывистые всхлипы, переходящие в полноценный рев.
В саду: рев бензопилы рабочих, которых нанял, чтобы спилить опасно наклонившийся гнилой ясень, который, на самом деле, давно стоило бы спилить самому. Эта мысль так и сквозила в их издевательской почтительности.
А в его груди: собственное сердце, стучащее от тревоги, со всем этим связанной.
По его просьбе Оливия могла бы все это прекратить, но ее не было дома. Она покупала на фермерском рынке дорогой хлеб и сыры, которые так любила. Он попытался зажать ноздрю, чтобы выровнять дыхание. Что-то вроде упражнения из йоги, которому его научила Оливия. Но в результате только услышал астматический хрип в собственных легких. Перед ним на экране компьютера мерно подмигивал курсор, напоминая одноглазого Джокера. За прошедший час он написал всего одно слово: «и». И… и… и… Что дальше? Какое существительное: вещественное или абстрактное? Какой глагол? Какое прилагательное? Он вздохнул и выключил компьютер, сохранив это единственное слово – «и» – в файл с громким названием «Роман». Начат в 1994 году. Закончен – наверное, никогда. Возможно, подумал он, вставая, загвоздка в названии документа. Возможно, назови он этот документ просто «чушь» или «полная чушь», это дало бы ему свободу действительно что-то написать. Слово «роман» давило слишком тяжким грузом, требовало слишком большого числа предложений, и все эти предложения требовалось расставить в нужном порядке.
Когда он открыл дверь кабинета, шум вдруг волшебным образом стих, словно в доме воцарился штиль. Радио замолчало, пылесос выключился. Компьютер Адама вдруг, почти без жалоб, стал тише, а потом и Кирсти перестала плакать. Оливия вернулась. Эндрю в очередной раз закрыл глаза и вознес сбивчивую, как это бывает у людей, выросших в нерелигиозной семье, простую хвалу за сам факт ее существования.
В комнате Кирсти Оливия склонилась над девочкой, лежавшей на игровом коврике, прижимая к груди куклу. Теперь, в шесть лет, различия между Кирсти и другими детьми росли с каждым днем – жестокая и непрерывная мука. Она так и не научилась говорить или ходить, не было никакой надежды приучить ее самостоятельно ходить в туалет, хотя она, конечно, умела извиваться, хватать и стаскивать предметы на пол: Адам с детских лет был приучен следить за ней вблизи чашек с чаем, тарелок с кашей и тяжелых настольных ламп. Проблемы со здоровьем тоже усиливались, и она уже перенесла четыре операции, во время которых разные части ее тела разламывали на куски и собирали снова. Ей было трудно держаться прямо, и она всегда казалась вялой и растекающейся.
Бедная малышка. Любовь к ней отдавалась болью в глубине сердца Эндрю, в чем он никогда не признался бы.
Он присел, чтобы погладить ее мягкие светлые волосы, а она протянула куклу, словно предлагая отцу взять ее. Она ведь мыслила достаточно ясно, чтобы осознавать это, верно? Она узнавала его и понимала, что он здесь? Это было не всегда ясно. Иногда она улыбалась мультикам по телевизору или смеялась, когда в комнату входил Эндрю, или махала руками Адаму, и тогда ему казалось, что все возможно. Просто не было возможности убедиться в этом наверняка.
– Какие-то проблемы?
Оливия обернулась и улыбнулась ему. Она всегда улыбалась, увидев его, какой бы ужас ни творился вокруг.
– Ничего серьезного. Мы потеряли Софи, но она нашлась под кроватью.
Они сами дали кукле имя Софи. Кирсти, разумеется, не могла назвать даже собственное имя. Оливия утерла сопли и слезы с лица малышки одной из влажных антибактериальных салфеток, которые они держали в каждой комнате.
  
– Хорошо поработал?
– Так себе, – солгал он. – Тут была Мэри, было шумно.
– Она обожает слушать поп-музыку. Может, попросить ее приходить по пятницам? Просто в это время обычно она работает у других клиентов.
В этом была вся Оливия. Ей и в голову не приходило сделать что-то ради собственного удобства. Она выпрямилась, рассыпав светлые волосы по спине.
– Может, пойдешь еще поработаешь? Я тут справлюсь сама.
– Ничего страшного. Дел еще много.
– А все уже сделано. Покупки, ужин, смена подгузников – все под контролем, – она улыбнулась ему жизнерадостной улыбкой, которая пронзала его в самое сердце, потому что свой труд Оливия преподносила как подарок.
Я хочу нравиться, я хочу, чтобы во мне нуждались. И он в ней нуждался, это точно.
Проклиная ее готовность всегда помочь, он вернулся в кабинет, в свой личный ад. Снова сев за компьютер, Эндрю уставился на мигающий курсор. Если смотреть достаточно долго, начинаешь видеть в этом мерцании ритм собственного сердца, отсчитывающий время твоей жизни. Ему уже тридцать шесть, а книга так и не написана. Еще и жены больше нет. Так что, на самом деле, он двигался не вперед, а назад. С осторожной подачи Оливии он отказался от работы юристом в Сити, и она каким-то чудом нашла ему другую работу – у местного юрисконсульта, знакомого с ее отцом. Работа была – скука смертная. Как раз то, что ему было нужно. Было так здорово, что больше не надо вставать в шесть, чтобы успеть на битком набитый холодный поезд, что каждое утро его тело переполнялось ощущением материального благополучия, смущавшим его сочетанием с чувством боли оттого, что Кейт с ним больше не было. Боли, которую он должен был чувствовать. И чувствовал. Да.
На деле, теперь он чувствовал себя богачом. Он стал богат временем – лишними часами дома, долгими прогулками, на которые Оливия уводила детей; богат людьми, которые заботились о Кирсти, о доме, о том, чтобы гладить его рубашки. Оливия, воспитанная чужими людьми, верила в возможность поручить работу по дому другим людям и, зная нелюбовь Эндрю к посторонним в доме, в основном организовывала все ненавязчиво, пока он был на работе.
Для человека, который вел себя совсем иначе, когда речь заходила о ней самой, она с невероятной энергией боролась за дополнительный уход и поддержку со стороны городских властей, и теперь Кирсти ходила в специальную школу пять дней в неделю и даже получила предложение уехать на каникулы, чтобы дать им отдых. Оливия нашла клубы по интересам для Адама и искала детского психолога, чтобы помочь ему «проработать» уход матери. Даже друзья, отстранившиеся после рождения Кирсти, вернулись после ухода Кейт. В основном сообщения присылали женщины. «Эндрю, поверить не могу, что она так поступила. Она просто взяла и ушла? А ее подруга осталась, чтобы тебе помогать?» Может быть, им нужна была просто пища для сплетен, но это были полезные знакомства, чтобы подвозить Адама и присматривать за ним после школы, даже если сам Адам громко жаловался, что маленький Хьюго или Джейкоб невыносимо скучен и туп.
И все равно, даже через год после ухода Кейт Эндрю все еще сидел и пялился на мигающий курсор. В какие-то выходные он мог совсем не поработать над книгой, убеждая себя, что был занят уходом за детьми, стрижкой газона, вывозом бутылок на пункт приема или разбором банковских документов. В другие дни у него заканчивались предлоги тянуть резину – а это могло быть что угодно, кроме писательства. И в такие дни ему приходилось сидеть за компьютером, купленным специально для этой цели, перебирая ранее написанное, словно переваренные макароны. Сюжет оставался неизменным еще с тех пор, когда ему было двадцать два: трое парней после университета меняют одну бесперспективную работу на другую, влюбляются и постоянно смотрят иронические комедии. Как он сам, когда учился на юридическом, жил в Клэпхеме и безуспешно пытался зазывать девушек на свидание – проблема была в том, что он родился слишком рано. Сайты знакомств с их безопасной анонимностью просто созданы для таких людей, как Эндрю.