Хорошо быть тихоней (СИ)

— Не в этом смысл.
Любимый фильм Мэри Элизабет — «Красные». Её любимая книга — автобиография женщины, одной из персонажей в фильме «Красные». Не помню её имени. Любимый цвет Мэри Элизабет — зелёный. Любимое время года — весна. Любимое мороженое (она сказала, что принципиально отказывается есть обезжиренный замороженный йогурт) — «Черри Гарсия». Её любимая еда — пицца (с грибами и зелёным перцем).
  
Мэри Элизабет — вегетарианка, а ещё она ненавидит своих родителей. Кроме того, она свободно говорит на испанском. Единственное, о чём она спросила меня за всё время — это о том, не хотел бы я поцеловать её на ночь. Когда я ответил, что пока не готов, она поняла и заверила, что прекрасно провела время. Она сказала, что я самый чуткий парень из всех, которых она встречала; хотя я не понял этого, ведь всё, что я делал — это не перебивал её.
Потом она спросила, не хотел бы я как-нибудь снова прогуляться, но я не обсуждал это с Сэм и не готов был ответить. Я сказал «да», потому что не хотел сделать что-то не так, но не думаю, что выдержу ещё одну ночь вопросов. Не знаю, что делать. На сколько свиданий можно сходить и всё ещё не быть готовым к поцелую? Не думаю, что я когда-нибудь буду готов поцеловать Мэри Элизабет. Я должен спросить об этом Сэм.
Между прочим, Сэм позвала на бал Патрика, после того как Крейг сказал, что слишком занят. Мне кажется, они крупно поссорились из-за этого. Наконец Крейг сказал, что не хочет идти на дурацкие школьные танцы, ведь он уже закончил школу. Во время бала Патрик пошёл на стоянку, чтобы покурить травку со своим методистом, а Мэри Элизабет — просить ди-джея поставить какие-нибудь девчачьи группы, и мы с Сэм остались наедине.
— Хорошо проводишь время?
Сэм не ответила сразу. Она была расстроена.
— Не совсем. А ты?
— Не знаю. Это моё первое свидание, поэтому мне не с чем его сравнить.
— Не волнуйся. Всё будет отлично.
— Правда?
— Хочешь немного пунша?
— Конечно.
После этого Сэм ушла. Она действительно была расстроена, и я пожалел, что не смог ничего сделать, чтобы она почувствовала себя лучше, но иногда мне кажется, что я просто не в силах что-либо исправить. Я стоял у стены и некоторое время наблюдал за танцующими. Я бы описал тебе всё, но, думаю, это та ситуация, на которой ты должен присутствовать или хотя бы знать этих людей. Но, с другой стороны, наверное, ты встречал этих же людей, когда бывал на своих школьных балах, если ты понимаешь, о чём я.
Отличием на этих танцах стала моя сестра. С ней был её парень. И во время медленной песни они, кажется, крупно поссорились, потому что он перестал смотреть на неё, и она умчалась с танцпола в сторону туалета. Я пытался последовать за ней, но она была уже далеко. Она не вернулась, и её парень, в конце концов, ушёл.
Когда Мэри Элизабет высадила меня, я зашёл в дом и обнаружил, что моя сестра плачет в подвале. Это был какой-то другой плач. Он даже немного напугал меня. Я говорил очень тихо и медленно.
— Ты в порядке?
— Оставь меня в покое, Чарли.
— Нет, правда. Что случилось?
— Ты не поймёшь.
— Я мог бы попробовать.
— Не смеши меня. Не смеши, правда.
— Ты хочешь разбудить маму и папу?
— Нет.
— Ну, может они могли бы…
— ЧАРЛИ! ЗАТКНИСЬ! ХОРОШО?! ПРОСТО ЗАТКНИСЬ!
Сейчас она действительно заплакала. Я не хотел, чтобы она чувствовала себя ещё хуже, поэтому собрался оставить её в покое. Тогда моя сестра начала обнимать меня. Она ничего не говорила. Просто крепко обняла и не отпускала. Я тоже обнял её. Это было странно, потому что я никогда не обнимал свою сестру. Во всяком случае, когда её не заставляли. Через некоторое время она успокоилась и отпустила меня. Она глубоко вздохнула и убрала волосы, которые лезли ей в лицо. Именно тогда она сказала, что беременна.
Я бы рассказал тебе об этой ночи, но многого не помню. Всё это — безумное ошеломление. Я знаю, что её парень сказал, что это не его ребёнок, но моя сестра знала — его. И я знаю, что он порвал с ней прямо на танцах. Моя сестра больше никому об этом не рассказывала, потому что не хотела, чтобы эта новость распространялась. Единственные люди, которые знают об этом, — это я, она и он. Она запретила рассказывать об этом ещё кому-либо. Никому. Никогда. Я сказал сестре, что через какое-то время она вряд ли сможет это скрывать, но она ответила, что не позволит этому зайти так далеко. Так как ей восемнадцать, она не нуждается в разрешении матери и отца. Всё, что ей нужно — присутствие с ней кого-нибудь в следующую субботу в больнице. И этим человеком буду я.
— Хорошо, что я уже получил водительские права.
Я сказал это, чтобы рассмешить её. Но она не засмеялась.
С любовью, Чарли.
23 февраля 1992
Дорогой друг,
Я сидел в приёмной больницы. Я пробыл там уже около часа. Не помню точно. Билл дал мне новую книгу, но я не мог на ней сосредоточиться. Наверное, тому есть причина.
Потом я попытался почитать журналы, но, опять же, не смог. Не то чтобы в них говорилось, что люди едят. Там были одни обложки. И на каждой — улыбающееся лицо. И всякий раз на обложке была женщина с таким глубоким декольте, что была видна ложбинка груди. Я спросил себя, хотели ли эти женщины так сняться, чтобы выглядеть красиво, или это было частью их профессии. Я задался вопросом, есть ли у них выбор, если они хотят стать успешными. Просто не мог выкинуть эту мысль из головы.
Я практически смог представить себе фотосессию, и как актриса или модель после неё идёт со своим парнем «перекусить». Видел, как он спрашивает её, как прошёл день, и как она не придаёт этому особого значения, или, может быть, если это была её первая обложка журнала, как она рада тому, что начинает становиться знаменитой. Видел этот журнал на прилавках, и как на него смотрит много незнакомых глаз, и как некоторые думают, что это важно. И как какая-нибудь девчонка вроде Мэри Элизабет будет злиться на эту актрису или модель с глубоким вырезом, такую же, как и другие актрисы и модели, в то время как фотографы вроде Крейга будут смотреть только на качество фотографии. И ещё, думаю, найдутся какие-нибудь мужики, которые купят этот журнал и будут на него мастурбировать. И я задался вопросом, что об этом подумает актриса или её парень. А потом подумал, что пора бы мне уже перестать думать, потому что сестре это никакой пользы не приносит. Тогда я начал думать о своей сестре.
Я подумал о том, как она и её друзья накрасили мне ногти, и как ей это сошло с рук, потому что брата тогда не было дома. И о том, как она разрешала мне брать своих кукол, чтобы придумывать сценки, и как разрешала смотреть по телевизору всё, что мне захочется. И как когда она начала становиться «юной леди» и никому не разрешала на себя смотреть, потому что думала, что толстая. Хотя на самом деле она толстой не была. Вообще-то, она была очень красивой. И как её лицо стало совсем другим, когда она поняла, что парни считают её симпатичной. И насколько иначе она выглядела, когда ей впервые понравился парень, который не был изображён на постере на её стене. И каким было её лицо, когда она поняла, что влюбилась в этого парня. И потом я задался вопросом, каким будет её лицо, когда она выйдет из этих дверей.
Именно сестра рассказала мне, откуда берутся дети. И именно сестра посмеялась надо мной, когда я спросил, куда они потом деваются.
Подумав об этом, я заплакал. Но я не мог позволить, чтобы меня кто-то увидел, потому что тогда мне могли бы не разрешить отвезти её домой и позвонили бы родителям. А я не мог допустить этого, ведь сестра на меня рассчитывала; впервые на меня кто-то рассчитывал. Когда я понял, что впервые заплакал с тех пор как пообещал тёте Хелен не плакать по пустякам, мне пришлось выйти на улицу, потому что я больше не мог этого скрывать.
  
Наверное, я долгое время просидел в машине, потому что сестра, в конце концов, нашла меня там. Я курил без остановки и тихонько плакал. Сестра постучала в окно. Я опустил его. Она с любопытством посмотрела на меня. Потом её любопытство сменилось негодованием.