Напряжение (СИ)

— Доктор, я выстрелил всего один раз, когда вон того больного — я ткнул пальцем в светловолосого парня, который продолжал стонать у колес каталки: — Сопровождающие другого больного лица сбросили с этой каталки и начали пинать, что ему, явно, на пользу не пошло. А вот этой девочке, что сопровождала вдвойне пострадавшего больного, эти же сопровождающие лица вырвали волосы и разодрали в кровь лицо… Доктор, а вы уверены, что эти лица этими двумя детьми бы удовлетворились, а не пошли бы убивать тех, кто им не нравится?
  
— Что за бред вы несете, юноша! — главврач покраснел от гнева.
— Боюсь, Андрей Яковлевич, что молодой человек вам правду говорит…- дежурный хирург наконец отдышался и вмешался в разговор: — Вы это все можете по камерам, из своего кабинета посмотреть…
— Какой потрясающий бред. — главврач оставил последнее слово за собой, величаво развернулся и сделал шаг к лестнице.
— Доктор. — в приемном покое отчетливо раздался щелчок предохранителя: — Я вас не отпускал…
— Вы что, молодой человек…- врач окатил меня потоком презрения: — В меня тоже стрелять будете?
— Господь с вами, Андрей Яковлевич. У меня, где-то у вас, в палатах, папа после операции лежит. Я перед врачами вообще преклоняюсь, просто хотелось бы вам совет дать и поэтому привлек ваше внимание. Рано или поздно сюда приедут эти, в черной форме, с оружием и их визит плохо закончится. Я сегодня уже убил несколько человек, но, в больнице и церкви я стрелять больше не хочу. Если не можете не принимать в больницу мигрантов, то хотя бы принимайте их отдельно от местных, в другом крыле, что ли, чтобы они не соприкасались между собой… Иначе кровь прольется, рано или поздно.
— Я подумаю… — серьёзно ответил главный врач и величаво удалился, в сопровождении свиты.
Время шло, а от нашей дружины никто не приехал. На моем попечении было четверо раненых, телефон Орлова Виталия Ефимовича, моего учителя, не отвечал, и я понял, что я застрял здесь надолго. Единственное, что я смог сделать, это собрать всех «моих раненых» в одном углу коридора второго этажа, нарисовать и повесить на въезде в больницу плакат на большом листе ватмана, где, как смог, изобразил автомат, перечеркнутый жирной линией и написал — «С оружием — стоп!». Здесь достаточно одного меня, лишних вооруженных людей здесь не надо.
Не знаю, послушал ли меня главный врач, или кто-то еще его надоумил, но больница открыла второй приемный покой в другом корпусе, где раньше принимали больных с кардиологией, во всяком случае, два мира здесь перестали пересекаться.
Вооруженные люди появились через три дня. Я уже успел прижиться в больнице, нашел самый удобный стул, в котором и сидел у входа в приемный покой, пребывая между сном и бодрствованием. Если бы не дед в голове, я бы все проспал или сошел с ума. Раненые, в том числе и папа, операции перенесли нормально и уже стали понемногу приходить в себя. Сестры приносили мне пайку больного с кухни, охрана демонстративно не замечала. Маме я сообщил, что отец сломал руку, я все время с ним и у нас все в порядке, дело идет к выздоровлению. Она рвалась прийти в больницу, но вокруг постоянно шла стрельба и я, после часовой ругани по телефону, смог ее переубедить, что безопаснее всего все оставаться на своих местах — ей дома, нам — в больнице.
Дед разбудил меня среди ночи. Я всполошено вскочил со стула и приник к стеклу окна. Во двор больницы медленно вкатился джип, совсем старой формы кузова, типа тех, что я видел в фильмах про Вторую мировую войну. Машина, в которой сидело несколько вооруженных человек, остановилась, после чего фара-искатель зашарила по фасаду лечебного учреждения. Затем через борт джипа перевалились четыре быстрые фигуры в камуфляже, которые медленно двинулись в входу в приемный покой. Камуфляж, береты, короткие автоматы — все у этих военных было чуждо мне, все было незнакомым и непривычным. Почему я начал стрелять? Мне очень не понравились висящие на их поясах, огромного размера, ножи, почти мечи. Это не были честные солдатские ножи, которые требуются для множества дел человеку опасной профессии. Нет, это были вызывающе агрессивные ножи, которыми не будешь резать колбасу на привале или вскрывать банку консервов. В вот картинка, как этим ножом отрезают пленнику голову, а потом гордо демонстрируют ее на камеру — такая картинка в моей голове рисовалась четко. Поэтому я и выстрелил под ноги первому солдату.
Не знаю, что меня спасло в тот раз, вероятно, что моя «сайга» была круче, чем их кунг-фу.
Короткие автоматики, со сложенными прикладами, возможно и выглядели круто, только при стрельбе длинными очередями нещадно задирались вверх, выбивая штукатурку и кирпичную крошку из старых больничных стен над моей головой, а вот мои одиночные выстрелы ложились вполне кучно, и шестой пулей я ранил одного из стрелков, которые, не переставая стрелять в мою сторону щедрыми очередями, подхватили своего раненого товарища за петлю на комбинезоне и побежали в сторону больничных ворот, вслед за шустро укатившим в темноту джипом.
Я снарядил опустошённый магазин, отправил своему учителю сообщение, что если сюда срочно не прибудет подкрепление, то к утру всю больницу вырежут, после чего осторожно двинулся в сторону лежащего посреди двора вражеского автомата, что бросили враги при поспешном бегстве. К моему изумлению оружие представляло собой смесь укороченного Калашникова и М-16, во всяком случае, ручка для переноски по верху автомата, была точно от американской винтовки.
Эпилог.
Все закончилось через неделю.
Россия равнодушно взирала на корчи своей восточной окраины, пространно рассуждая, голосами сытых экспертов в вечерних политических шоу, откуда у русского народа появилась такая, граничащая с фашизмом, ненависть к несчастным переселенцам, которые приехали поднимать экономику заброшенных окраин страны и просили только немного культурной и религиозной автономии. Горстка добровольцев, приехавших из-за Урала мгновенно иссякла, так как полиция снимала их с поездов, угрожая привлечь за участие в незаконных военизированных формированиях. Розданные на площади Героя — летчика автоматы нам не особо помогли. Большинство из получивших оружие ополченцев в точки сбора не явились, наверное, жены не отпустили.
Первые успехи восставших быстро сменились тяжелыми, затяжными боями. Бойцы в черной униформе, бесстрашно бросавшиеся в бой, долгого противостояния не выдерживали и начинали отступать. Те кучи беженцев, мигрантов и прочих туристов, что долго и упорно завозились в Город всякими международными фондами, бесконечными толпами устремились на Юг. Западная, да и Российская пресса, а также Сеть была заполнена изображениями бесконечных толп, уходящих из города. Ополченцы уже достигли стелы, обозначавшей городские границы, когда со стороны аэропорта показалась колонна танков незнакомых силуэтов, после чего линия боевого соприкосновения покатилась в обратную сторону. Попытка городских беженцев уйти за кордон, через Реку, по мосту, успехом не увенчалась. Колонна танков с плохо замазанными тактическими знаками, пользуясь отсутствием у повстанцев любого противотанкового оружия, прорвались к берегу и накрыли пулеметно –пушечным огнем толпу беженцев, что спешили к пропускным пунктам на противоположном берегу, убив и тяжело ранив около ста человек.
Город превратился в смертельную ловушку. С запада давили штурмовые группы кадровых войск нескольких государств, близких по вере к последователям учения Небесного отца. Мост в упор простреливался танками, а лодки и катера, пытавшиеся ночью вывезти людей по воде, расстреливались с помощью телевизоров.
  
А за штурмовыми отрядами иностранных военных отпускников, медленно, но неотвратимо прогрызавших линии обороны ополченцев, в город втягивались карательные отряды, сформированные из вчерашних беженцев, которые частым гребнем зачищали захваченную территорию, вскрывая двери запертых квартир и окончательно решая проблемы с теми, кто надеялся отсидеться дома до наступления лучших времен. Связь в Городе еще работала и на телефонах многих горожан остались записи последних «приветов» от оставшихся в квартирах родных и близких, сопровождаемые мольбами о помощи и милосердии и треском ломаемых дверей.