Возьми меня с собой
— Анюта, привет! — кивнула женщина Анне и внимательно посмотрела на Леру.
В ней было что-то от монахини, в высокой, худой фигуре, в правильных, но сухих чертах лица и в особенности в темных глазах — почти не накрашенных, но выразительных, ярких, словно подсвеченных изнутри.
— Привет, — поздоровалась Анна. — Ты уже тут, с утра пораньше?
— Тут, — подтвердила длинноволосая. — Не спалось чего-то, в пять встала, в полседьмого уже здесь была. Это кто? — Она кивнула на Леру.
— Врач. — Анна, улыбаясь, обняла Леру за плечи, подтолкнула вперед. — Вместо Светки взяли. Той месяц до декрета остался.
— Врач, — задумчиво повторила «монахиня», продолжая неторопливо разглядывать девушку, — что ж, хорошо. Светлане-то тяжело, будет теперь кому ей помочь. Это хорошо. — Голос у нее был ровным и монотонным, как нельзя более соответствующим внешности, и говорила она со странной интонацией, по нескольку раз повторяя слова, точно гипнотизируя.
Анна чиркнула зажигалкой и закурила, отворачиваясь от ветра. Женщина-монашка выкинула окурок с балкона и протиснулась между Анной и Лерой.
— Курите, девочки, не буду вам мешать.
— Да брось, Наташка. — Анна пожала плечами, с наслаждением делая глубокие затяжки, что выдавало в ней заядлую курильщицу, с трудом дожидающуюся очередной сигареты. — Постой с нами. Ты не мешаешь.
— Пойду, — возразила Наташка, — дел полно. Я еще не переоделась даже.
Она бесшумно скрылась за дверью.
— Какая странная, — тихо сказала Лера. — Похожа на монахиню, правда?
— Правда, — захохотала Анна, — она у нас и есть Наташка-монашка. Так и зовут ее.
— Кем она работает?
— Она? Старшая медсестра. Между прочим, отличная сестра, таких поискать. Она тебе не понравилась?
— Ну, почему так сразу — не понравилась? — смутилась Лера.
Она никак не могла привыкнуть к манере Анны говорить все в лоб, прямолинейно. Однако в глубине души Лера чувствовала, что Анна права — Наталья действительно вызвала у нее неприязнь.
— Я просто так спросила, из интереса, — объяснила она Анне.
— Да брось, — спокойно проговорила та, — она всем сначала не нравится. Все думают, что она того. — Анна повертела пальцем у виска. — А потом привыкают. Она добрая, славная, работу любит фанатично. В больнице сто лет, днюет и ночует здесь. Семьи-то у нее нет, одна.
— Почему одна?
— Черт ее разберет! — Анна жадно докурила сигарету и тут же полезла за новой. — А ты что ж? — спохватилась она, глядя на Леру. — Угощайся, — она протянула Лере пачку.
Та взяла сигарету, нехотя зажгла. К куреву она относилась равнодушно, курила так, за компанию.
— Что-то ты кислая, — изрекла Анна, наблюдая за вялыми Лериными движениями. — Такая куколка, а глаза, того и гляди, потекут. С чего бы это?
— Глупости, — обиделась Лера. — Вовсе я не кислая и реветь не собираюсь.
— Ну ладно, ладно, — примирительно произнесла Анна. — Не лезь в бутылку. Просто мне показалось, что ты чем-то расстроена. Извини, если ошиблась.
— Не ошиблась, — тихо проговорила Лера. — Дочку я в садике оставила. В первый раз.
— Сколько дочке?
— Пять, скоро шесть.
— У! — присвистнула Анна. — Здоровая, в школу уже пора. Чего волноваться, не малышка же?
— Для меня малышка. — Лера опустила голову.
Никому она не рассказывала о своей жизни и о том, что случилось с ней за последние полгода, ни одной живой душе, кроме заведующей детсадом, Веры Васильевны. И не собиралась рассказывать. До этого момента. Но сейчас вдруг Лера почувствовала, что не может больше молчать, копить в себе боль и обиду, гнев и отчаяние.
— Для меня малышка, — повторила она и сломала недокуренную сигарету. — Я из-за нее не работала все эти годы. Семимесячная она у меня родилась, болела долго.
…Машка родилась, когда Лера оканчивала последний курс мединститута. Девушку забрали в больницу прямо с экзамена, до срока, поставленного врачами, оставалось ровно два месяца.
Дочку Лера увидела лишь через три недели — все это время та лежала в кювете для недоношенных, и прогнозы были самые неблагоприятные. Чудом выжившего ребенка выписали наконец домой, и тут начался настоящий ад: аллергия шла за диспепсией, а за ними — бесконечные простуды.
Уколы, таблетки, ночные вызовы «скорой», больницы, где приходилось спать буквально на полу и мыть палаты, чтобы разрешили остаться с дочкой. За несколько месяцев Лера из очаровательной, розовой пампушечки превратилась в сухой, бесцветный скелет. Врачи, глядя на нее, разводили руками: мол, чего вы хотите, у ребенка глубокая недоношенность плюс стафилококк.
Госэкзамены молодая мама кое-как ухитрилась сдать, а о работе пришлось и думать забыть. Машка занимала всю Лерину жизнь без остатка. Кормления, укрепляющие ванны, массаж, прогулки по три часа в любую погоду — все это выполнялось неукоснительно и методично, строго следуя рекомендациям врачей, и не было такой силы в мире, которая заставила бы Леру отступиться, хотя бы на малую толику нарушить режим, пропустить какую-нибудь процедуру.
К трем годам Машка окрепла настолько, что почти сравнялась со сверстниками. О страшных болезнях прошедшего периода напоминали лишь худоба и бледность, а в целом она была даже более развитой, чем дети ее возраста.
Лере страстно хотелось выйти на работу. Вспоминалось счастливое время, когда она проходила практику в терапии. Все у нее тогда ладилось, все выходило, зав-отделением не мог нахвалиться на расторопную, толковую студентку. Муж, Илья, бывший однокурсник, уже несколько лет работал в госпитале, успешно делая карьеру, и вечерами, слушая его рассказы о работе.
Лера изнывала от тоски и зависти.
Однако расстаться с Машкой не решалась. Бабушки-дедушки далеко, в других городах, а в сад отдавать такого слабого ребенка врачи настоятельно не рекомендовали. Так и сидела Лера с дочерью, пока той не исполнилось пять. Через пару месяцев после Машкиного дня рождения врач Морозовской больницы, у которого все эти годы консультировалась девочка, осмотрел ее и сказал Лере:
— Ну, милая, вы просто героиня. Ребенок абсолютно здоров. Более чем кто-либо другой. Завидую вашему мужеству и упорству.
Домой Лера летела как на крыльях. Машка здорова, позади ужасные годы, бессонные ночи, страх потерять ребенка. Впереди — полная жизнь, возможность хотя бы немного работать, заниматься любимым делом.
Она не сразу поняла, что случилось. Почему раскрыта створка шкафа, в котором хранились вещи Ильи? Почему через эту приотворенную дверцу видны пустые полки? Глянула на вешалку и не увидела привычно висевшей там куртки, в которой муж выходил во двор выбить ковер, вынести мусор, прогуляться с Машкой.
На кухонном столе лежала записка, придавленная солонкой. Лера схватила ее, прочла, рассеянно повертела в руках, снова пробежала глазами, отложила.
Она все равно не понимала. Ничего не понимала. Илья писал, что уходит к другой, к той, которую давно любит. Что ему очень жаль и стыдно, но он ничего не может поделать. Что давно хотел все объяснить, пытался поговорить, но она, Лера, не видела, не желала слушать. И так далее.
Лера, как была, в пальто и сапогах, опустилась на табурет посреди кухни. Как же так? Почему она ничего не замечала, не заподозрила, что у мужа есть любовница? Ведь можно было догадаться! Он поздно возвращался домой последние месяцы, но Лера считала, что задерживается на работе. Он часто уходил с телефоном в комнату и закрывал за собой дверь, но Леру не смущало, она опять-таки полагала, что муж занят деловыми переговорами. Кажется, иногда от него пахло духами. Как-то Лера даже шутливо поинтересовались, откуда этот едва уловимый сладкий запах. Илья рассмеялся, ответив, что у одной из сестер в отделении довольно стойкая туалетная вода — и все сотрудники страдают от этого.
И она, дуреха, поверила. Слепая, наивная идиотка! Лера готова была убить себя за свою глупость и доверчивость. И только когда позабытая ею Машка подошла и положила голову ей на колени, она внезапно поняла, что не была слепа. Просто все эти годы она смотрела в другом направлении, на больного ребенка, напряженно вглядывалась в детское личико, пытаясь не пропустить страшные симптомы. Она не ждала нападения с тыла, сзади, от того, кого считала главным союзником в своей тяжкой борьбе за Машкину жизнь. Потому и не придавала значения мелким странностям в поведении мужа, считая, что они вместе, рука об руку, выполняют общую задачу.