Школьная осень (СИ)
— Следователь прокуратуры Ожогин Геннадий Степанович! — представился мужик в костюме и, в очередной раз брезгливо скорчив физиономию, поинтересовался. — Ну, и кто здесь убийца? Кого убили?
Он говорил, словно выплёвывая слова.
— Кого надо, того и убили, — не удержался и буркнул я.
Холёный услышал, повернулся ко мне, высокомерно улыбнулся и поинтересовался, глядя куда-то поверх моей головы:
— Надеюсь, убийца — не этот пацан? — и тут же пошутил. — Или жалко, что его тоже не убили?
Шишкин без тени улыбки ответил:
— Вот как раз стреляли в него.
Он положил мне руку на плечо.
— Стрелок — человек находился в республиканском розыске за разбой и причинение тяжких телесных повреждений. Полковник милиции в отставке Киселева Мария Гавриловна пресекла попытку убийства…
— Путем совершения убийства особо опасным способом, — оборвал его Ожогин. — Статья 102, пункт «д».
И скомандовал:
— Грузите бабу. Обыск у неё проводили?
— Не вижу целесообразности, — ответил помрачневший Шишкин. — Оружие, кстати, наградное. Она выдала его добровольно, включая патроны. Документ на владение наградным оружием тоже предоставила.
— Зря не видите, — сморщился, словно сожрал лимон, прокурорский следователь. — Выписывайте постановление. Я приму участие.
Он развернулся и направился к «волге».
— Гнусненький тип, — выдохнул Шишкин. — Подлый человечек. И он будет вести это дело. Пипец просто.
— Почему это? — удивился я.
— Потому что убийство, — пояснила из-за моей спины тётя Маша. — Дела по убийствам ведут следователи прокуратуры. Забери ключи, Антошка.
Она протянула мне связку ключей.
— Вень, — она обратилась к Шишкину. — Помоги ему прописаться у меня. Чтоб квартира не пропала. Лады?
Шишкин кивнул.
— Как это пропала? — удивился я.
— Если человек осуждается самым гуманным в мире советским судом на срок более года, он теряет право на жилплощадь, где ранее проживал, — скривилась тётя Маша. — Ладно, поехали уже!
Она пошла к «уазику».
— Тёть Маш! — крикнул я ей в спину. Она обернулась.
— Тёть Маш, я тебя обязательно вытащу! Обещаю!
Она улыбнулась мне и помахала рукой.
— Говорили, что этот поросёнок на обыске может руки греть, — задумчиво сказал Шишкин куда-то в сторону. — Я б на твоём месте сходил бы, посмотрел там… Если есть что-то ценное, лучше сразу забрать.
Я кивнул:
— Понял.
— Ишь ты, какой гадёныш, — вполголоса продолжил капитан. — «Шьёт» 102-ю пункт «д»! Красавец, мля… Да тут даже состава на 105-ю не наберешь!
— А что за 102-я пункт «д» и 105-я? — поинтересовался я.
— Статья 102-я пункт «д» — убийство, совершенное способом, опасным для жизни многих людей, — ответил Шишкин. — Она стреляла? Стреляла. Ты рядом стоял. Она тебя могла убить. Логика понятна? А 105-я — убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны.
— Давай! — он сжал мне плечо. — Телефон мой знаешь, если что — звони.
Он нагнулся к моему уху:
— Завтра мы к ней придём в гости. Ты понял?
Я снова кивнул.
* * *Я добежал до квартиры, схватил в прихожей первую попавшуюся под руки хозяйственную сумку и бросился к соседке.
Открыл дверь, разулся. Зажёг свет. У тёти Маши всегда были наглухо завешены шторы — что днём, что ночью. Зато в пятирожковой люстре в комнате были мощные 100-ваттные лампочки.
Я задумался. Что забрать? Какие ценности?
Подошел к письменному столу, открыл верхний ящик, посмотрел. Он был набит какими-то ручками, карандашами, резинками-стёрками, скрепками и прочей канцелярией.
Второй ящик почти доверху был наполнен бумагами: рукописными листочками, выдранными из тетрадей, листы с текстом. Отпечатанным на машинке, просто тетради, школьные тонкие, общие толстые. Я вытащил всё на пол, потом аккуратно сложил обратно. Рассматривать каждую бумагу у меня не было ни времени, ни желания.
Открыв третий ящик, я слегка оторопел. Там были награды, и их было довольно-таки много: ордена, медали, значки, красивые плотные корочки удостоверений. Все это находилось в простых белых, совсем не праздничных, не нарядных картонных коробочках. Я сложил всё это на дно сумки. Дальше, под наградами лежала пачка пожелтевших почетных грамот, перевязанная (я мысленно хихикнул) синей лентой, которой перевязывают свёртки из одеял с новорожденными. Её я тоже сунул в сумку.
Огляделся. Направился к секретеру. Ключ торчал в замочной скважине. Я повернул его, открыл. Внутри на двух полках стояли три разнокалиберных шкатулки, два бокала с всякой мелочевкой вроде простеньких алюминиевых значков и монеток. Я пригляделся — монетки явно оказались не советские, а иностранные. Вытащил наугад одну, посмотрел повнимательней — 10 стотинок, Болгария. Поодаль в глубине на полке лежало толстое портмоне. Я взял его в руки, развернул и обнаружил внутри сберкнижку, тоненькую пачку разномастных купюр. Не считая, закрыл портмоне и положил его в сумку. В одной шкатулке оказались украшения. Тоже в сумку. В шкатулке побольше — тоже украшения, только уже не бижутерия, а золотые — колечки, сережки, перстеньки, цепочки. Тоже спрятал в сумку. В самой большой шкатулке тётя Маша хранила документы: паспорт, пенсионное, военный билет, еще что-то там… Я рассматривать не стал. Всю шкатулку сунул в сумку.
В одежном и бельевом шкафах я ничего ценного или чего-то другого, важного, не обнаружил. Да и неприятно было копаться в женских блузках, юбках и штанах. Так, приподнял над полками стопки одежды, обстукал карманы пальто и курток на вешалках.
Книжные шкафы с полками тоже осмотрел поверхностно, на скорую руку. Каждую из книг перебирать не было смысла, можно было просидеть как минимум до утра. Уж очень обширная у тёти Маши оказалась библиотека.
Сюрприз меня ожидал, когда я выдвинул ящик из-под софы. Там лежал брезентовый чехол с каким-то коротким ружьем, рядом небольшая самодельная сумка, тоже из брезента, с тяжелыми пачками внутри (я ощупал её, не вскрывая). Еще обнаружил большую коричневую кобуру. Взял её в руки, думал пустая, и понял, что ошибся. Открыл, вытащил пистолет. По фотографиям и картинкам из книг про войну опознал немецкий «Парабеллум» времен Великой Отечественной войны.
Я вздохнул. Если на ружье, не знаю какое, у тёти Маши и могли быть документы, то на фашистский пистоль сто процентов нет. Надо прятать! Я обшарил весь ящик. Нашел еще мужской носок с патронами для пистолета. Носок! Завязанный узлом.
Вытащил оружие из ящика, сложил на пол. Теперь бы найти, во что это всё упаковать. Для ружья ничего подходящего так и не нашел. Остальное сложил в большую клеенчатую сумку, которую обнаружил на кухне.
Кстати, кухню я еще не осмотрел. И спальню. У тёти Маши была «двушка».
На кухне тоже практически ничего интересного не нашел. Кастрюли, посуда, крупы, макароны, сахар. Заглянул в небольшой 70-х годов холодильник «Смоленск». Кроме продуктов, типа масла, маргарина, пары банок тушенки, ничего.
В спальне, кроме широкой железной кровати, комода да тумбочки с массивным радиоприемником-радиолой — тоже ничего. Комод оказался забит почти под завязку постельным и, пардон, нижним бельем, в котором я ковыряться не стал.
Уходя, заглянул в совмещенный санузел, как будто там что-то можно было спрятать эдакое, противозаконное.
Получилось у меня две сумки и чехол с ружьем, который я завернул в первое попавшееся покрывало.
Я уже стал открывать дверь, как вдруг подумал про два больших фотоальбома. Тётя Маша бы точно расстроилась, если они бы пропали. Я, не разуваясь, дошел до секретера, открыл его, вытащил их, кое-как запихал во вторую сумку. Не знаю почему, но прихватил большую толстую общую тетрадь, исписанную аккуратным почти каллиграфическим почерком. Тоже сунул в сумку.
Выглянул за дверь. Не обнаружив никого на площадке, быстро вынес собранные вещи, занес к себе, после чего закрыл и соседскую квартиру и изнутри свою.
Я сел на кухне и задумался, куда теперь это всё спрятать?