Росстань

Счастлив, кто дома остается, Живет помещиком в дому.
— Чо полуношничаешь? — подает голос мать.
— Не спится.
— Мотри. Завтра рано тебе вставать.
Богатырски храпит Саха. Под столом мышь хрустит завалившимся сухарем. На печке кот потягивается, мучается: неохота прыгать на холодный пол, мышь гонять, а надо бы. Через окно месяц светит — на полу неровное, угловатое пятно.
Не умеет, не любит Федька много думать. Да и думать особенно нечего: бежать надо, не то пулю схлопочешь за так, за здорово живешь.
И вот сейчас он, Федька, шагнет за порог. В другую жизнь. Еще свободную от привычек и чистую от грехов. Там — старые, заимочные грехи — не в счет.
Федька вздохнул и снял со стены Сахину трехлинейку.
Федька вышел во двор. Степанка, почуяв неладное, соскользнул с печки, в унтах на босу ногу выскочил следом.
Конь Александра стоял под седлом. Рядом Федька. За его спиной видна винтовка. На боку — шашка.
— Ты куда, братка?
— К партизанам.
Степанка мучительно раздумывал. «Как же так? Братка Александр говорит, партизан надо уничтожать, а братка Федя взял у него винтовку, коня и к партизанам бежит».
— Замерзнешь, Федя. Возьми доху!
Не дожидаясь ответа, Степанка кинулся в балаган. Вернулся с косматой дохой и двумя большими калачами.
— Вот. Поешь дорогой.
Федька вывел коня из ограды в поводу, без лишнего шума. Только на дороге он прыгнул в седло, махнул рукой.
— Прощай!
Степанка не замечал мороза, не замечал ярких звезд. В одной рубашке он стоял у тына и смотрел вслед всаднику.
Собрались у Северьки. Лучка приехал на коне постояльца-казака, захватив у него винтовку. Привел Пегашку.
— Не мог я его оставить, — объяснил он друзьям, похлопывая конька по крупу.
К Федьке вернулась обычная его веселость.
— У меня полная сума харчей. И спирту два банчка прихватил. Может, согреемся на дорогу?
— Мне можно, а вам нельзя, — старый Громов сказал это строго, и парни не могли его ослушаться. — У вас дорога дальняя, нелегкая. Осторожней будьте.
Федька извлек откуда-то стакан, достал из сумы банчок, налил полный стакан.
— Ну, с Богом! — старик плеснул спирт под усы, крякнул, понюхал кулак.
Парни уехали. Но Громов не спешил в пустую землянку. Он стоял и вслушивался в ночь. Заимка спала. По расчетам, сын с товарищами теперь уже в степи. Старик посмотрел в сторону, где, невидимые отсюда, стояли зимовья Каверзина и Прони Мурашева, сложил натруженные пальцы в громадную фигу, ткнул в темноту.
— Нате-ка, выкусите. Чтоб таких орлов да в силки…
Но парни не спешили покинуть заимку. Вооруженные, на хороших конях, они смело ехали пустынными переулками.
— Ускачем. А чуть чего, и шарахнуть из винтовок можем, — подбадривал дружков Федька.
Около землянки Прони Мурашева Федька с Северькой спешились, отдали поводья Лучке.
— Смотри в оба.
Лучка снял винтовку из-за плеча, клацнул затвором, положил ее на колени, поперек седла. Спешившиеся сбросили тяжелые дохи, перемахнули через плетень. В руках у Северьки уздечка. Второй раз за сегодняшнюю ночь пошел парень красть коня. Федька — к дверям землянки, сыромятным ремнем дверную скобу к палке привязывать. Проснутся хозяева — не скоро выберутся во двор. У Мурашевых на постое казак, из тех, что прессуют сено. Конь его — вон у изгороди стоит. Остальные кони, людей почуяв, сбились в кучу, но чужака к себе не подпускают. Да тот и не идет к ним: злые хозяйские кони, друг за дружку горой стоят, крепкие у них копыта, кованые.
Лает собака, бросается к ногам, но двери уже крепко привязаны, Северька уздечку уже надел на оскаленную морду лошади. Собаки успокоились быстро: чужую животину увели, не хозяйскую.
Теперь к Ванте Длинному.
Давно поселились купцы Вантя Длинный и его брат Сентя на том берегу Аргуни, против Шанежной. Старики помнят, как лепили братья своими руками фанзу, поднимали огород, помаленьку начали торговлишку. Были в их лавке соль да спички, плохонькие ситчики, синяя далемба. Купцы целыми днями копались на огороде и, лишь увидев, как переправляется кто-то на лодке с левобережья, вытирали руки о штаны, и улыбкой встречали покупателей.
  
Улыбаться Вантя и Сентя не разучились и сейчас, но уже много лет не сидели на корточках, пропалывая грядки; носили черные, блестящего шелка халаты, нельзя в таких дорогих халатах работать на огороде. Построили новую фанзу, просторную. Вокруг — сараи, кладовые, погреба. Все теперь можно купить у братьев. Все теперь покупали братья: птицу, коров, лошадей, тарбаганьи шкуры. Принимали золото.
Парни перешли Аргунь. Кони оказались кованными хорошо, на льду не скользили.
Федька постучал черенком нагайки в низкое окно фанзы.
— Кто там? Чего надо? — глухо донеслось через рамы.
— Гостей принимай! — крикнул Федька, узнав Вантин голос.
— А, Федя, Федя, — закивал купец, открыв ворота. — Ходи ограда. Ходи в тепло.
Было уже за полночь, но Вантя не удивился людям.
— Ходи в тепло.
Сговорились быстро. Казачьего коня, уведенного из мурашевской ограды, Вантя брал с удовольствием.
— Только конек-то того, — Федька подмигнул китайцу, — не наш конек. Приблудный.
Купец словно не слышал, продолжал улыбаться, говорил приветливо:
— Чего нада, Федя? Чего купишь? Спирта нада?
— Надо, — ухмыльнулся Федька. — Только после. Патроны нужны.
Вантя поскучнел, погладил узкую руку.
— Нету патрона.
Поскучнел и Федька.
— Тогда не продам коня. Поеду к Ванте Короткому. Хреновый ты купец.
Вантя Длинный изобразил на лице скорбь.
— Зачем так говорить? Вантя Короткий — плохой люди. А тебе патрона будет.
— Сейчас нужны.
— Будет, будет, — закивал купец.
Северька и Лучка, молча сидевшие в углу, оживились.
Патроны у Ванти нашлись не только к русской трехлинейке, но и к японской пятизарядной «Арисака», которую держал между колен Северька.
— Молодец, Вантя, — похвалил купца Федька. — Только больно ты хитрый, как тарбаган.
Когда вышли из теплой фанзы, проданного коня во дворе уже не было. Китаец провожал за ворота.
— Вантя Короткий — плохой люди, — сказал он на прощанье и поклонился.
Рассвет застал парней в тридцати верстах от заимки, уже за Караульным.
— Хитрый купчишка, — вспоминал Северька. — «Нету патрона», — передразнил он Вантин говор.
— Все у этого хунхуза есть. Заплати ему хорошо, так он хоть пушку тебе достанет, — Федька трет рукавицей лицо.
— Не найдут у купца коня?
— Ищи-свищи. Пока мы в фанзе сидели, его уже далеко угнали. Помнишь, Вантя выходил и за стенкой по-своему бормотал? Работника будил. Знаю я этого ночного работничка.
Зима стояла малоснежная. Мороз рвал голую землю. Лошади, всхрапывая, осторожно перешагивали глубокие щели-ловушки. Красное солнце освещало стылую, без единого дерева приаргунскую степь. Лишь далеко, у самого горизонта, темная полоска — лес.
Ехали не спеша, то шагом, то рысью — коней берегли. Когда впереди заметили сани и решили их догнать, перешли на галоп.
Из саней поднялся чуть побледневший Алеха Крюков.
— Стервецы, мать вашу, — закричал Алеха, признав парней. — Людей пугаете!
— Не сердись, дядя Алексей, — Северька пересел в сани. — Сам понимаешь, знать нам надо было, кто едет.
— В лес, значит?
— В лес. Больше нам некуда. Вчера арестовать нас Андрюха Каверзин приезжал.
— Дела как в поселке? — Федька свесился с седла. — Японцы не скучают?
— Говорить мне про них муторно. Все партизан ищут. В лес, значит… Кони чьи под вами? У тебя, Северька, жеребец-то вроде Силы Данилыча.
— Его, — ответил за друга Федька.
— Добрый конь.
— Упросили взять. Мы уж отказывались-отказывались, а Сила привязался: возьмите моего Лыску.
— Повесят тебя когда-нибудь, Федька.
Рыжий заметил, как завистливо щурятся глаза Крюкова, разглядывавшего тонконогого жеребца.
— Ты бы, однако, дядя Алексей, сам не прочь спереть эдакого коня.