Дикари (ЛП)

Я несусь по бетонному полу, и едва замечаю мягкий плеск под ними, а затем опускаю взгляд вниз и обнаруживаю, что пол подвала пропитан водой, и даже жара пустыни не в состоянии высушить его. Я хочу сделать паузу, чтобы спросить, что, блядь, происходит, но время ответить на вопросы будет потом.
Я осматриваю каждую гребаную клетку, отчаянно желая увидеть эти розовые щеки и красивые длинные светлые волосы, но ничего не нахожу, и отчаяние быстро охватывает меня, когда я слышу, как мои братья и Шейн спускаются по лестнице. Как, черт возьми, Шейн могла это сделать? Она просто оставила ее гнить в гребаной камере. Я знаю, что она боролась за свою жизнь, но бросить ее? Я думал, Шейн была лучше этого. Я знаю, у нас было трудное начало, но мы прошли через многое. Я думал, что теперь у нас все в порядке. Я никогда не позволю ей пережить это снова. Должно быть, произошло что-то еще. В этой истории должно быть что-то еще.
— ФЕЛИСИТИ, — зову я, паника начинает захватывать меня, когда я ловлю себя на том, что кружусь, оглядываясь назад и вперед, пытаясь найти нее. На противоположном конце подвала сидит женщина, и она в ужасе смотрит на меня, прежде чем спрятать лицо и забраться поглубже в свою камеру, как будто я здесь для того, чтобы обрушить на нее адский дождь, но, если быть до конца честным, мне на нее вообще насрать. Камера открыта, так что она вольна выйти, когда ей заблагорассудится.
Я был уверен, что Фелисити мертва, когда ее тело обмякло в моих объятиях, но Маркус был прав в том, что она — его стрелок. Я просто не мог смириться с мыслью, что любовь всей моей жизни все еще где-то там, борется за себя в мире, от которого я должен был защищать ее. Она была такой невинной, втянутой в это дерьмо, совсем как Шейн, только она не была такой сильной, как Шейн. Фелисити нуждалась во мне; наш ребенок нуждался во мне. Девушка, которую я когда-то знал, никогда бы не застрелила моего брата. Наш отец подговорил ее на это; другого объяснения нет.
Но еще есть время все исправить. Теперь я здесь, и я могу вернуть ее домой, защитить, начать все сначала в надежде, что однажды она простит меня за то, что я бросил ее здесь так надолго.
Я мог бы убить своего брата, когда это обвинение слетело с уст Шейн за нашим обеденным столом. Как он смеет пытаться подобным образом надругаться над ее памятью? Но он продолжал в том же духе, решив, что это была она, и я был гребаным идиотом, что не поверил ему. Я видел знаки и проигнорировал каждый из них. Время еще есть. Если бы я только послушал, если бы уделил этому время, я мог бы спасти ее от этого дерьма.
Мой отец заплатит за то, что скрывал ее от меня. Я уничтожу его за это.
Я осматриваю камеру со следами нападения: порванное нижнее белье, засохшая кровь и пара брюк, вывернутых наизнанку. Мои мысли уносят меня в самое адское место, и я ловлю себя на том, что смотрю на Шейн снизу вверх. В этих штанах есть что-то странно знакомое. Хотя они не Шейн. Она все еще полностью одета в ту одежду, которая была на ней в тот день, когда ее похитили.
Фелисити. Они должны принадлежать ей.
— Где она, черт возьми? — рычу я, поднимая голову и встречаясь взглядом с Шейн на ступеньках, прячущейся за спинами моих братьев, как будто она в ужасе от того, что я собираюсь выместить на ней свое разочарование. Я бы никогда не причинил ей такой боли, не после того дерьма, через которое я уже заставил ее пройти, но, черт возьми, если бы один из моих братьев захотел испытать меня прямо сейчас, я был бы более чем счастлив переложить свою вину на них.
Шейн кивает в сторону камеры чуть дальше от меня и указывает.
— Она там, — начинает она. — Но…
Я срываюсь с места, поворачиваюсь на пятках и бросаюсь к камере, чтобы обнаружить там чертову неразбериху.
— ФЕЛИСИТИ, — выкрикиваю я, и мои братья мчатся вниз по лестнице.
— Роман, подожди, — слышу я крик Шейн, что бы она ни хотела сказать, сейчас это не важно, важно только добраться до Фелисити.
Я достигаю ее камеры за два больших шага и ныряю в открытую дверь, мой взгляд падает на распростертое на полу тело, я не в состоянии понять, на что, черт возьми, я смотрю. Это не моя Фелисити. Это… это всего лишь оболочка. Ее живот раздут, а ярко-светлые волосы грязные и спутанные. Эти губы, которые могли бы коснуться моих, тонкие и серые, цвет полностью покинул ее тело. Ее жесткое, разлагающееся тело.
 
— Черт, — я слышу, как Маркус подходит ко мне сзади, его рука опускается на мое плечо и заставляет меня осознать, что я стою на коленях.
Я тянусь к ней, хватаясь за ее идеальную, нежную ручку, не в силах поверить в то, что вижу. Она не может быть мертва, не тогда, когда я только что нашел ее. Моя рука сжимается вокруг ее, раскаленный гнев прожигает меня насквозь. Она выглядит так, словно умерла всего несколько дней назад, и осознание этого вызывает настоящую агонию в моей груди.
У меня щиплет в глазах, такого чувства я никогда раньше не испытывал, и я ничего так не хочу, как вонзить пальцы в чью-нибудь грудь и вырвать сердце прямо из тела.
— БЛЯДЬ, — рычу я, это чувство давит на меня, чувство, которого я не испытывал с той ночи, когда мой отец ворвался в замок и прострелил ей грудь. Тогда она должна была умереть. Я смирился с этим, но она была жива все это гребаное время, а я оставил ее здесь гнить, оставил в руках моего отца, слишком подавленный горем и гневом, чтобы даже сомневаться в этом.
Я подвел ее. Я подвел ее и, черт возьми, никогда себе этого не прощу.
Рядом со мной раздается прерывистый вздох, и я чувствую присутствие Шейн, словно гребаный маяк, зовущий меня.
— Как? — Я тяжело дышу, слова застревают у меня в горле.
Она придвигается ближе, и это каким-то образом делает боль чуть более терпимой. Она опускается на колени, глядя на Фелисити сверху вниз, как будто они лучшие подруги. Она протягивает руку и убирает с ее лица спутанные пряди волос, обнажая впадины на щеках, которые когда-то были полны жизни.
— Твой отец все это время держал ее взаперти, — начинает Шейн, понижая голос до шепота, пытаясь выдавить из себя слова. — Это случилось в ту ночь, когда меня привезли сюда. Она была здесь совсем одна, у нее уже начались роды. Она кричала. Я никогда этого не забуду. Я была заперта в другом конце подвала, но я не могла игнорировать это. Они были наверху, вели себя так, как будто ничего не происходило, и я…
Она замолкает, понимая, что есть более важные вещи, которыми ей нужно поделиться прямо сейчас.
— Я вырубила одного из охранников… того, которого ты только что застрелил снаружи, и я помогла ей. Она была так напугана. Она не хотела тужиться, потому что знала, что сделает твой отец в ту же секунду, как родится ребенок.
Ужас пульсирует во мне, и моя грудь опускается, опасаясь худшего.
— Мой малыш, — выдыхаю я, чувствуя это глубоко внутри. Он ушел. Мой отец убил бы его у нее на глазах, прежде чем убить ее, просто чтобы развлечься.
— Нет, — выпаливает Шейн, беря мою руку в свою и прижимая ее так близко к своей груди, что я чувствую учащенное биение ее сердца под ней. — Она родила прекрасного маленького мальчика, Роман, — говорит она мне, и ее глаза наполняются слезами, когда она вспоминает волшебный момент. — Он был идеален, и, черт возьми, у него были хорошие легкие. Фелисити, — продолжает она, делая паузу на мгновение, чтобы прийти в себя. — Она держала его на руках, и, видеть, как она смотрела на своего сына — это было самое прекрасное, что я когда-либо видела.
Мое сердце сжимается, и агония разрывает меня, как никогда раньше. Я никогда не был так чертовски ревнив. Я бы с удовольствием стал свидетелем рождения моего сына, был бы здесь, когда он появлялся на свет, и увидел ту безусловную любовь, сияющую в глазах Фелисити, когда она впервые посмотрела на него сверху вниз.
— Прекрати ходить вокруг да около, — требую я. — Выкладывай начистоту. Что, черт возьми, произошло?
Брови Шейн хмурятся, и я вижу страх в ее глазах, желание спасти меня от того, что она собирается сказать, но она знает, что мне нужно услышать это так же сильно, как и моим братьям.