Тилль

— Ты помер? — кричит Корфф. — Курт, ты подох, что ли?
Но Курт все еще молчит, что совсем на него не похоже, обычно он не затыкается. Тилль слышит, как Маттиас шарит вокруг. Верно, ищет шею Курта, хочет проверить сердцебиение, потом нащупывает, руку — сперва железную, потом настоящую. Тилль кашляет. Пыльно, ни дуновения, воздух кажется плотным, как масло.
— Помер, — говорит в конце концов Маттиас.
— Точно? — спрашивает Корфф. По голосу слышно, как его это злит: только со вчерашнего дня стал старшим, потому что лейтенанту не свезло, а уже подчиненных осталось только двое.
— Ну как тебе сказать, — говорит Маттиас, — дышать он не дышит, сердце не бьется, и болтать он не желает, да еще вот, сам пощупай, ему полбашки снесло.
— Дерьмо дерьмовое, — говорит Корфф.
— Да уж, — говорит Маттиас, — хорошего мало. Хотя, знаешь, не любил я его. Он вчера мой нож взял, я говорю: «Верни», а он говорит: «Да пожалуйста, вот прям меж ребер и верну». Так ему и надо.
— Так ему и надо, — говорит Корфф. — Упаси Господь его душу.
— Она отсюда не выберется, — говорит Тилль. — Как душе отсюда пробраться наверх?
Несколько минут все трое напряженно молчат, думая о том, что душа Курта, может быть, еще здесь, холодная, склизкая и, должно быть, злющая. Потом слышится шорох, копошение…
— Ты что делаешь? — спрашивает Корфф.
— Нож свой ищу, — говорит Маттиас. — Не оставлять же его этой сволочи.
Тилль снова кашляет. Потом спрашивает:
— Что случилось? Я ведь здесь недавно. Почему темно?
— Потому что солнце сюда не светит, — говорит Корфф. — Между солнцем и нами земли многовато.
«Так мне и надо, — думает Тилль, — пусть смеется, и вправду дурацкий был вопрос». И, чтобы спросить что получше, говорит:
— Мы умрем?
— А то как же, — говорит Корфф. — И мы, и всякая иная тварь.
«Опять он прав, — думает Тилль, — хотя кто знает. Я, например, еще ни разу не умирал». Потом, так как в темноте путаются мысли, он пытается вспомнить, почему оказался под землей.
Во-первых, потому что пошел в Брюнн. Мог еще куда-нибудь пойти, после всегда легко судить, а пошел он в Брюнн, потому что слыхал, что город это богатый и безопасный. Никто же не подозревал, что Торстенссон приведет сюда половину шведской армии, все говорили, что он отправится в Вену, где торчит император, — но кто же на самом деле знает, что происходит у этих господ в головах под их большими шляпами.
Во-вторых, из-за городского коменданта, этого типа с кустистыми бровями, острой бородкой, жирно блестящими щеками и спесью в каждом оттопыренном пальчике. Он смотрел, как Тилль выступает на главной площади, смотрел будто бы с трудом из-под своих тяжелых аристократических век, ему, верно, казалось, что он заслуживает зрелища поинтереснее шута в пестром камзоле.
— Получше ничего показать не можешь? — проворчал он.
Нечасто Тилль сердится, но уж когда сердится, то уж ругается обиднее всех, такое выдаст, что век не забудешь. Что он, собственно, сказал? В темноте совсем неладно становилось с памятью. Но что-то сказал, а они как раз набирали рекрутов для защиты крепости.
— Погоди еще. Будет от тебя польза, пойдешь в солдаты! Можешь сам выбирать войсковую часть. Смотрите только, чтобы он не сбежал!
И комендант рассмеялся, будто отлично пошутил, а и то сказать, шутка неплохая, приходится признать: осада ведь и есть такая штука, что не сбежишь; если б можно было сбежать, это была бы не осада.
’ — А теперь что? — это Маттиас спрашивает.
— Кайло найти надо, — говорит Корфф. — Где-то здесь оно. Я тебе так скажу, без кайла и пытаться нечего. Без кайла мы трупы.
— Оно у Курта было, — говорит Тилль. — Должно быть, под ним лежит.
Он слышит, как они роются и возятся, и щупают, и ругаются в темноте. Он сидит, где сидел, не хочет мешать, а, главное, не хочет, чтобы они вспомнили, что кайло было вовсе не у Курта, а у него. Остается толика сомнения, тут внизу все путается; что давно было, еще помнишь, но чем ближе к обвалу, тем больше все расползается, растекается в голове. Почти наверняка это он нес кайло, но так как оно было тяжелое и вечно попадало между ног, он бросил его где-то позади. Этого он, однако, не говорит, лучше пусть думают, что оно у Железного Курта, ему-то все едино, как на него ни злись.
 
— Ты сам-то ищешь, скелетина? — спрашивает Маттиас.
— А то! — говорит Тилль, не трогаясь с места. — Весь уже обыскался! Рою почище всякого крота, не слышишь разве?
Врать он умеет, они верят. Двигаться ему не хочется из-за смертельной духоты. Ни глотка воздуха не попадает внутрь, ни глотка не вырывается наружу, того и гляди — потеряешь сознание и больше не проснешься. В таком воздухе лучше не двигаться и дышать тоже не больше, чем необходимо.
Зря он подался в саперы. Это была ошибка. Он думал так. Саперы сидят глубоко под землей, а пули летают поверху. У врага есть саперы, чтоб взрывать наши стены, а у нас есть саперы, чтоб взрывать подкопы, которые копает под нашими стенами враг. Внизу копают, — думал он, — а наверху дерутся, режут и стреляют. И потом, если сапер умеет воспользоваться подходящим моментом, — думал Тилль, — то он ведь может просто все копать и копать, пока не выкопает себе личный подкоп и не выберется наружу где-нибудь на воле, за укреплениями, — вот как он думал, — и тогда ничего не стоит сбежать. И тогда, подумав все это, Тилль сказал офицеру, державшему его за воротник, что хочет в саперы.
А офицер сказал:
— Что?
— Комендант говорит, я могу выбирать!
А офицер:
— Да, но. Правда, что ли? В саперы?
— Вы меня слышали.
Да, это было неумно. Саперы всегда почти умирают, но ему это рассказали только под землей. Из пятерых саперов умирают четверо. Из десятерых восьмеро. Из двадцати шестнадцать, из пятидесяти сорок семь, а из ста саперов умирает каждый.
Хорошо, что хоть Ориген сбежал. Это из-за их ссоры вышло, в прошлом месяце, по дороге в Брюнн.
— В лесу волки, — сказал осел. — Голодные волки. Не бросай меня здесь.
— Не бойся, волки далеко.
— Волки близко, я чую их запах. Ты залезешь на дерево, а я буду тут внизу стоять, и что я стану делать, если они придут?
— Станешь делать, что я скажу!
— А если ты скажешь глупость?
— Все равно. Потому что я человек. Зря я тебя разговаривать научил.
— Это тебя зря разговаривать научили, давно я от тебя разумного слова не слыхал, да и в жонглировании ты сноровку потерял. Того и гляди у тебя нога с каната соскользнет. Не тебе мной командовать!
Тогда Тилль в раздражении полез на дерево, а осел в раздражении остался внизу. Тилль столько раз уже спал на деревьях, что это давалось ему легко — нужен только толстый сук, веревка, чтобы к нему привязаться, и хорошее чувство равновесия, да еще, как для всего в этой жизни, нужен опыт.
Полночи он слышал, как ругается осел. Пока не взошла луна, он все ворчал и бормотал, и Тилль жалел его, но что же было делать, если стемнело, ночью идти нельзя. И Тилль заснул, а когда проснулся, осла на месте не было. И волки тут были ни при чем, уж он бы заметил, если бы приходили волки; очевидно, осел решил, что он и сам о себе позаботится, без чревовещателя.
А про жонглирование Ориген был прав. Здесь, в Брюнне, перед собором, Тилль уронил мяч. Он сделал вид, что так и был задумано, скорчил такую рожу, что все захохотали, но на самом деле тут не до шуток, это может случиться снова — и что, если в следующий раз это, действительно, будет нога на канате?
Впрочем, ему повезло: об этом беспокоиться больше не приходилось. Похоже, им отсюда было не выбраться.
— Похоже, нам отсюда не выбраться, — говорит Маттиас.
А ведь это Тилль подумал; верно, его мысли в темноте забрели в голову Маттиаса, или наоборот, кто знает. Вокруг появились огоньки, роятся светлячками, но их нет, Тилль это знает, он видит огоньки, но видит и все такую же беспроглядную тьму.
Маттиас стонет, а потом Тилль слышит звук, будто кулаком ударили по стене. Маттиас отпускает первосортное ругательство, Тилль такого еще и не слыхал. «Надо запомнить», — думает он, и тут же забывает, и спрашивает себя, уж не выдумал ли он это ругательство сам, но если и выдумал, то что выдумал? Не помнит.