Женщина и война. Любовь, секс и насилие
* * *В конце 80-х, когда столичные журналы ошеломили читателей книгами, прежде запрещёнными политической цензурой, мой сослуживец, Яков Призант, ветеран Великой Отечественной, пехотинец, сержант разведывательной роты, поделился воспоминаниями:
— Лето 1942-го, хаотичное отступление. Мы заночевали в окопе. Шесть человек. Среди нас девушка-санинструктор. Окоп узкий, спали на одном боку и по команде переворачивались. После одного из переворотов, тот, кто оказался за спиной девушки, её изнасиловал.
— Она не сопротивлялась?
— Нет. До смерти была напугана. Отступление, все вооружены, никто друг друга не знает. Боялась, наверное, что её убьют, если станет сопротивляться.
— Что было с ней дальше?
— Не знаю. На второй день разрывом снаряда у того, кто её изнасиловал, оторвало руку и ногу. Думаю, он не выжил. А её я больше не видел. Отступление беспорядочное, каждый в нём за себя.
* * *Похожее воспоминание записала Алексиевич:
«Выходили из окружения… Куда ни кинемся — везде немцы. Решаем: утром будем прорываться с боем. Всё равно погибнем, так лучше погибнем достойно. В бою. У нас было три девушки. Они приходили ночью к каждому, кто мог… Не все, конечно, были способны. Нервы, сами понимаете. Такое дело… Каждый готовился умереть… Вырвались утром единицы… Мало… Ну, человек семь, а было пятьдесят. Посекли немцы пулемётами… Я вспоминаю тех девчонок с благодарностью. Ни одной утром не нашёл среди живых… Никогда не встретил» [5].
В обеих историях солдаты выходили из окружения. В первой — медсестра изнасилована случайным попутчиком. Вторая — о психологическом состоянии и вспышке сексуальности, ставшей защитной реакцией людей, уходящих в небытие. Они прекрасно понимали: единицы прорвутся утром сквозь пулемёты, а может, и никто. Такой была их прощальная ночь. Рука не поднимется никого осудить…
Последнее желание? Оно разное: у одних — сигарета, у других — секс. Кто-то хочет побыть наедине со своими мыслями и помолиться о близких, кто-то — забыться в алкогольном дурмане. На войне, где каждый день мог быть последним, родилась поговорка: «живём один день». Такой была психология солдата и офицера. «До смерти четыре шага», а если выживем и вернёмся домой — «война спишет всё». Эта фраза стала моральным утешением и жертв, и насильников. Но эта же утешительная мораль, оправдывающая сексуальные прегрешения, позволила многим, войдя в Германию, сорваться с цепи и продолжить жить одним днём, насиловать, грабить.
* * *Развал Советского Союза нанёс психологический удар по ветеранам войны: некоторые, как, например, Юлия Друнина, не выдержали [6], другие, психологически оказавшиеся более устойчивыми, когда исчезла цензура, разговорились.
7 мая 2004 года газета «Московский комсомолец» опубликовала записанные Екатериной Сажневой воспоминания Анны Соколовой, в 17 лет ставшей курсантом снайперской школы [7].
«Никакой любви на войне не было. Только простые солдаты к нам, девчонкам, хорошо относились, делились последним, а старшие офицеры заставляли с ними сожительствовать — вроде как мы их фронтовые жены.
[…] большинство девчат-снайперш на передовую попадали невинными. Но в первые же ночи их «прописывали» — приглашали выпивать с командирами и лишали девственности.
Хочешь жить в тепле и довольствии — согласишься.
Если же нет — за твою жизнь никто не поручится.
А война спишет всё…
— Мы в разведке были всего две девчонки — остальные-то мужики. Понятно, у них природа своё берёт. В первый же день пребывания нас вызвали в штаб: «Будут приставать офицеры — сразу же сообщайте!» Куда там! После этих слов испугались мы с Клавкой сильно. Старались друг от друга не отходить. Через какое-то время подъезжает к нам адъютант командира дивизии: «Вас двоих к себе вызывает генерал!» Собрались, поехали, хоть и ночь — а как откажешься? Это же приказ…
В командирской землянке сидели двое. Генерал и полковник. Оба довольные, раскрасневшиеся — за несколько часов до этого наши войска перешли в очередное наступление.
Стол накрыт богато. Здесь и американская тушенка, и русская картошка, и дефицитный медицинский спирт.
Тут же нехитрая лежанка. Одна на четверых.
— Я схитрила, притворилась, что мне нельзя сегодня — у меня месячные начались. Бог миловал, и меня отправили обратно, а Клавочка осталась пировать…
[…] С генеральских посиделок Клава Орлова вернулась под утро. «Не вини меня, Анюта, я с тем генералом пожила!» У самой слёзы, как горошины, по щекам катятся».
Екатерина Сажнева приводит она ещё одну историю, рассказанную Анной Соколовой. После боя за ней увязался некий офицер, распаленный фронтовыми «ста граммами». Она бежать, он — за ней.
«Я побежала и зацепилась широкими снайперскими штанами за ветку. Ну, думаю, конец мой пришёл — сейчас он меня настигнет, и никто не поможет. А потом и не докажешь, кто снасильничал. И тут меня снял с куста проходивший мимо солдат […]
По словам снайперши Соколовой, больше всего в освобождённых деревнях бесчинствовали и мародерствовали командиры» [8].
Забытые девчонки
Одинокие женщины, вернувшиеся с фронта, героями себя не чувствовали. Они подвергались психологическим и моральным унижениям, незаслуженным упрёкам и оскорблениям, мол, были офицерскими подстилками, уехавшими в армию, чтобы найти себе там мужей. А ведь никто их не спрашивал, хотят они в армию или нет, многие попали в окопы не по своей воле — по мобилизации, от которой нельзя уклониться.
…Анна Соколова, вернувшись в деревню и месяц промучившись с ночными кошмарами — ей постоянно снилась война, — не выдержала и уехала в Москву. Всю жизнь она проработала на ситцевой фабрике. «Вот только счастья не было. Это мужики вернулись с фронта героями. А для женщин находили другие слова… Многие парни обзывали нас по-всякому… Чего нам давать-то не хочешь? Небось, на фронте с генералами сладко спалось!» [9]
Аналогичные воспоминания фронтовички записаны Алексиевич:
«Я до Берлина с армией дошла… Вернулась в свою деревню с двумя орденами Славы и медалями. Пожила три дня, а на четвёртый мама поднимает меня с постели и говорит: «Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи! Уходи… У тебя ещё две младших сестры растут. Кто их замуж возьмёт? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами»» [10].
Дикой была мораль, если мать вынуждена выпроводить из дому дочь, вернувшуюся с фронта с боевыми наградами. Дикой была страна, не сумевшая защитить и обогреть женщин, её защищавших.
Алексиевич приводит рассказ командира сапёрного батальона:
«Кончилась война, они оказались страшно незащищенными. Вот моя жена. И она к военным девушкам плохо относится. Считает, что они ехали на войну за женихами, что все крутили там романы. Хотя на самом деле, у нас же искренний разговор, это честные были девчонки. Чистые. Но после войны… После грязи, после вшей, после смертей… Хотелось чего-то красивого. Яркого. Красивых женщин… У меня был друг, его на фронте любила одна прекрасная, как я сейчас понимаю, девушка. Медсестра. Но он на ней не женился, демобилизовался и нашёл себе другую, посмазливее. […] А после фронта он жениться на ней не захотел, потому что четыре года видел её только в стоптанных сапогах и мужском ватнике. Мы старались забыть войну. И девчонок своих тоже забыли» (выделено мною. — Р.Г.)
Спасибо ППЖ за «тепло неласкового тела»
На фронте родился термин «фронтовые жёны», или циничный и неуважительный — «походно-полевые жёны», сокращённо ППЖ. Они были почти у всех офицеров высшего и среднего звена — солдаты позволить такую роскошь себе не могли и с завистью поглядывали на господ-офицеров, у которых фронтовая любовь означала «служебный роман». Младшие офицеры, особенно на передовой, разгуляться не имели возможности (не то что в штабах и во втором эшелоне, где женского персонала побольше, — в госпиталях и банно-прачечных ротах). На передовой шанс заполучить фронтовую жену увеличивался с каждой новой звёздочкой на погонах.