Гуттаперчевый человек. Краткая история российских стрессов

Ее прозвали «Топни ножкой». Единственная в марте 1881 г. смогла скрыться. Предана и поймана через два года. Приговорена и ждала смертной казни девять дней. Прожила 90 лет. Двадцать лет в заключении. Октябрь 1917 г. не приняла, хотя властями почиталась. Никогда не вступала в партию большевиков. Ушла в июне 1942 г. в Москве, сполна увидев переворотов, репрессий и войн.
Как она отчаялась? В 25 лет (1877), после университетов в Цюрихе и Берне, решила быть в народе, стала фельдшерицей в Студенцах, Самарского уезда. «Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя… Грязные, истощенные… болезни все застарелые… и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении перед вопросом: есть ли это жизнь животного или человека?» («Запечатленный труд»)[508].
Как все смешалось? «Не могу сказать, чтобы я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья "Топни ножкой", которым меня наградил позднее "Сашка-инженер" Федор Юрковский, прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей»[509].
Как они расставались в 20 лет? «Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним» («Запечатленный труд»)[510].
Как нам быть? Мы будем идиотами, если хотя бы еще раз те, кому 20, отчаятся от невозможности изменений и прислонятся к крайним, чтобы когда-нибудь писать свои мемуары при новом политическом режиме, вызывающем их ужас и отчаяние в возрасте семидесяти с лишним лет.
 Что еще почитать 
У автора.
См. выше: Стоять на страже. Кони
Миркин Я. Правила неосторожного обращения с государством. М.: АСТ, 2020.
• Напасть. Мисси Беневская. С. 17–26.
• Как покуситься на святое. Фанни Каплан. С. 120–121.
П. Клее
 Погибай 
 Бесследно 
Пропасть без следа – это привычка. Как им это удавалось? Быть рассеянным в прах, быть закопанным – нигде, исчезнуть, но так, чтобы не найти. Есть только имена, есть истории, но нет мест, где бы они были, они растворились – кто в воздухе осеннем, кто в снежном, кто в весенней пыли, а кто ушел в благодатную пору лета, когда не так страшно умирать, потому что тепло.
Сколько же их ушло и сколько детей не родились от них? Вопрос этот повисает в воздухе – как проклятый. Ни один дождь не ответит на него, как бы сильно он ни шелестел.
Тогда нужно только упасть, склонить голову и постараться не забыть – они могут быть прямо под тобой.
 Каждый третий 
Мы – выжившие, дети выживших. Когда-то считалось (Менделеев), что в России в 2000 г. будут жить около 600 млн чел., в нынешних границах – больше 310 млн чел. Где они? Их нет. Только в Великую Отечественную погибли не меньше 26 млн чел. И сколько нерожденных!
В лучших мужских возрастах, от 20 до 44 лет, пропал каждый третий[511]. Вот их письма. Михаил Денисов, 34 года. «Я очень жалею своих детей, пусть они останутся без меня, но я очень их любил, и вот я вам, наверное, пишу последнее письмо и вряд ли более придется писать вам письма»[512]. Не придется, убит. Николай Палихин, 43 года. «Шлю привет и наилучшие пожелания в вашей жизни тебе, дорогая Катя, и дорогим деткам Зое, Леве и самой маленькой Нине… Придется ли вернуться? Но все-таки надеждой живет человек, так и я надеюсь, если не убьют, то вернусь»[513]. Не придется. Пропал без вести.
  
Константин Волков. «Здравствуйте, мои родные, супруга Лиза… и милые мои детки Азочка, Леличка, Боричка и глупыш Левочка. Горячо и крепко вас целую. Простите меня за такое маленькое нескладное письмо. Пишу я его в таких условиях, что и нельзя не смешаться, потому что над нами сейчас все смешалось, взрывы, подымающие землю в воздух вместе с пламенем, превращая ее в пыль, с перегоревшим порохом, поднимая с собою в воздух части или куски разорвавшихся жертв и всех остальных вещей, попадавшихся под их силу. В общем, смешивается все в воздухе, и получается такой штурм, что ничего не разобрать. Подчас бывает, что на 10 метров не узнаешь своего близкого товарища, и вот в таких условиях я нахожусь уже с 12 июля. И каждый день все так бывает от зари до зари»[514].
Он не вернулся с Курской дуги.
Ни приказами, ни лагерями, ни расстрелами не загонишь народ в войну. Только он сам, для себя – сам, может сказать себе: я сделаю все, чтобы выстоять, выдержать все и быть победоносным. Любой ценой. Это были ведь личные решения. Принять общую волю, подчиниться ей это тоже решение. Каждый в этих письмах понимал, что пишет, может быть, в последний раз. Борис Масленников, 19 лет. «Добрый день, веселая минута. Шлю я Вам свой боевой привет и желаю Вам хорошей жизни… Первые бои показались страшными, но после свыклись. Здесь очень холодно… Писем больше не ждите, больше, возможно, не увидимся»[515].
Они не увиделись.
Павел Суслов, 38 лет. «Таня, может, постигнет нас счастье встретиться с тобой. Таня, ты пишешь, что все время плачешь обо мне, это неверно будет, потому что я еще жив и, быть может, останусь в живых. А если убьют, то скажем, что будет. Пожили, полюбовались, нажили хороших детей, но воспитать и пристроить к делу, может, и не придется нам вместе, Таня, с тобой»[516].
Не придется.
Война была выиграна не имеющей примеров по масштабам гибелью народа, в котором каждый был отдельным, был живым, был своим. Никогда не было ни в одной стране мира таких человеческих утрат. Даже близко к ним не подходили.
Мы им должны. Это наш долг – сделать все против «человеческого опустынивания» России. Мы – в населении – сокращаемся уже 30 лет. Вся политика, любой вздох общества и государства должны быть для сбережения народа, для того, чтобы затянуть человеческие раны, нанесенные XX веком, заполнить людьми – деятельными, состоятельными – всю землю России.
Мы – выжившие, дети выживших. Мы – их должники.
 1942. Одна. Лиза Беневская 
[517]
Подробная история каждой жизни – редкость. Мы остаемся на страницах счетными единицами и, бывает, что нет даже строчки, написанной нашей рукой. Только день прихода в бытие, день исчезновения – никто не знает окончательного или нет – а между ними ты сам или ты сама, утопленная во времени. От Ляли, Лизы Беневской не осталось ни строчки – но есть она сама, пусть в воспоминаниях, пусть только в улыбках тех, кто с ней жил – но она есть.
Она пришла в мир в году 1915-м, за две недели до Рождества. Время войны, тяжкой, бренной, самая глубинка – Дубровка, до Москвы – больше 400 верст, до Брянска – 80, до Смоленска – 160. Очень старая земля – реки Сеща, Алешня, Чет, Фошня, Десна, Тросна, Ржаница. Ее семья, как ларец – неизвестно, кто из него выпрыгнет. Дед – амурский генерал-губернатор, другой дед – модельщик-краснодеревщик, отец – знакомец Толстого, родоначальник толстовской детской коммуны здесь же, в Дубровке, в своем имении, мать – из семьи баптистов, сестра отца, потомственная дворянка Мисси Беневская – у нее в руках взорвалась бомба, дар от Савинкова московскому генерал-губернатору, каторжанка, супруга большого, как гора, матроса с броненосца «Георгий Победоносец», шедшего вместе с «Потемкиным»[518].