Гуттаперчевый человек. Краткая история российских стрессов
Скрижали
Суд человечный, суд, охраняющий личное достоинство. Решение суда должно основываться на том, что «представляется логически неизбежным и нравственно обязательным»[499]. В нем должно быть проявление «той разумной человечности, которая составляет один из элементов истинной справедливости»[500]. Судья всегда должен иметь «возможность сказать себе, что ни голос страсти, ни посторонние влияния, ни личные соображения, ни шум и гул общественного возбуждения – ничто не заглушало в нем сокровенного голоса, не изменяло его искреннего убеждения и не свело его с намеченного судейским долгом пути действительного правосудия»[501].
Это именно тот суд, который нам нужен.
Как вытерпеть
Как жить высокому чиновнику – чужому среди своих – в эпоху погромов и смертных казней? «Свобода совести русского человека по-прежнему опутана кандалами, и по-прежнему смертная казнь раскинула свое окровавленное крыло над всеми, даже и некровавыми, попытками негодующей души добиться лучшей участи для своей несчастной родины»[502]. «Во второй половине XIX века ежегодно казнили от 10 до 50 человек. Количество приговоренных к смертной казни увеличилось в 5—10 раз в начале XX века»[503].
А как жить при красном терроре – человеку, судье, признанному Дон Кихотом? Жертв – по меньшей мере десятки тысяч.
Кони ответил «хождением в народ». Публичным просвещением (больше 1000 лекций в 1918–1927 гг.). Честной попыткой нести культуру, искусство мышления, нравственность, высокую юридическую технику. Власти даже помогали (Луначарский). Единожды обыскан ЧК, арестован – но только на ночь. «Рабом ни отдельных лиц, ни толпы я никогда не был, работаю не покладая рук и не давая отдыха своему живому слову и в восемьдесят лет» (1924)[504].
Это – урок. Как в самую жестокую пору уйти от вертикалей, работая ради тех, кто сохранит культуру. Удерживать свет. Делать единственно возможное во времена жестокостей – публично говорить об этике, о суде – о третьей власти, которая все равно, рано или поздно, возникнет.
Счастливый, в общем-то, человек, ни в чем себе не изменивший. Пример, как не запятнаться, сделав карьеру. Как быть нужным и через 100 лет, чтобы можно было открыть том и начать хотя бы с этих слов: «Правительство всегда смотрело на меня как на только терпимого в рядах государственных слуг человека, пользуясь моими дарованиями и знаниями и моим тяжким трудом и видя во мне нечто вроде Дон Кихота, который добровольно несет иго чиновника… Но общество относится ко мне иначе. Оно понимает мое служение родине и с полным доверием обращает ко мне взоры, считая меня носителем нравственных начал. И в настоящее смутное и тревожное время оно ждет от меня слова»[505]. Его слово случилось. Нам и сейчас нужно такое слово – чтобы жить. Сложные времена никогда не переводятся в России.
Что еще почитать
У автора.
Миркин Я. Правила неосторожного обращения с государством. М.: АСТ, 2020.
• Спасать. Короленко. С. 211–216.
• Диктатор сердца. Лорис Меликов. С. 148–149.
• Уйти с достоинством. Валуев. С. 150–151.
• Последний фельдмаршал. Милютин. С. 152.
• Осторожно менять. Гейден. С. 208.
• Учить. Ковалевский. С. 209–211.
П. Клее
Замри
Оцепенев
Быть выгнанным, лишиться всего – и замереть, оцепенеть на годы, уйти куда-то в недра страны, лишь бы тебя не видели, и даже лишиться возможности бросить взгляд на те места, где ты был, на свой дом, на свое имущество. Так было – но, главное, ты замер и сможешь прожить свой век, став ничем, уйдя с поверхности вещей и дел.
А если ты не замер – тогда прогнись. Донеси на самого себя, покайся, просто стань другим – служи, пиши и делай то, что надлежит, а также славь главенствующих, лучше которых на свете нет.
Так было, так было еще недавно, но будет ли так?
Еще увидим.
1932. Юбка орденоносца. Инбер
Я все жду, когда растрескаются каменные поверхности тех, кого мы зовем «они», с их дурацкими кличками и телохранителями, и из-под них выглянут юношеские несерьезные лица щеголявших в джинсиках и завывавших что-то забубенное.
Вера Инбер. Засушенный листок российской словесности. Писатель– орденоносец. Три мужа.
Он – капитан, и родина его – Марсель.
Он обожает ссоры, шум и драки,
Он курит трубку, пьет крепчайший эль
И любит девушку из Нагасаки.
Это она. Знаменитый шансон. Лев Троцкий – ее дядя (двоюродный). Одесситка, первым браком – на улице Ришельевской. Парижанка. И это тоже она:
Мы Красной Пресне слово предоставим,
Продлим регламент Ленинским горам…
Дальше не хочу.
И снова она:
Собачье сердце устроено так:
Полюбило – значит, навек.
Был славный малый и не дурак
Ирландский сеттер Джек.
Или
Я радуюсь тому, что я одна,
Что я не влюблена и не любима,
Что не боюсь я солнцем быть палима
И стать смуглей кофейного зерна.
Двузначие. Человек, скрывающийся под другим человеком. Человек в скорлупе – и без. Вечная молодость, вечная
изменчивость, вечная подвижность, вечная гибкость мысли – это не каменный футляр поэта-орденоносца, или темнейшего костюма-орденоносца, или темнейшей юбки-орденоносца, или всего того, что мы напяливаем на себя темноватого, будучи орденоносцами и строя серьезные лица на возвышениях, с которых вещаем.
Что еще почитать
У автора.
Миркин Я. Правила неосторожного обращения с государством. М.: АСТ, 2020.
• Покаяться. Вяземский. С. 188–189.
• Перевернуться. Сергей Алымов. С. 201–202.
Миркин Я. Правила бессмысленного финансового поведения. М.: АСТ, 2022.
• Реквизиция со вкусом. Зинаида Морозова. С. 38–39.
• Передел по-соседски. Лидия Кашина – Есенин. С. 52 В журнале. Легко найти в Интернете:
Миркин Я. Гаврилиада. Пушкин (2021). Родина, № 4. С. 86–91.
П. Клее
Беги
Прочь
Есть люди, которых не должно быть, они уже не должны существовать, и единственное, что сохранило им жизнь – это то, что в своей главной поворотной точке, налево пойдешь – не жить, направо – жить долго и счастливо, они выбрали именно ту дорогу, где жить.
Только силы судьбы, или полное безрассудство, или строгое следование моральным законам, или же отчаяние, или просто инстинкт вместе с энергией, которыми мы полны, бросают нас на эту дорогу. Мы не должны думать, не должны рассчитывать, бессмысленно что-то рассчитать, мы просто делаем то, что должно, к чему нас тянет, путаясь и сокрушаясь, но вдруг оказывается, что по-другому было сделать нельзя и только так мы остались живы.