Полночь (СИ)

Закончив с готовкой, и собрав вещи, я пошел в палатку, которую нам выделили для хранения вещей, и где мы ночевали. Нужно было перевязать и накормить людей. Зайдя, уставился в изумлении на этого мудака, который спустив штаны и скинув все наши невеликие запасы трав и тряпок в грязь, насиловал бедную Берту. Она лежа на столе тихо поскуливала разбитыми губами, не имея возможности сопротивляться. Он повернул голову, посмотрев на меня сказал, оттопырив губу.
— Вина мне бегом принес шваль, и жди у входа пока не позову. Смачно плюнув мне на ноги.
Пьяный урод! Драться с ним? Так он меня просто зарубит, и скажет я на него напал.
Вы не подумайте, я не струсил. Я бы мог на него кинуться, но думаю, он именно этого и хотел. Я бы конечно мог это все проглотить и промолчать, в конце концов Берту насиловали не раз, да и оскорбления от пьяного утырка особо ничего не значат. Да наверное так было бы и правильно, с учетом реалий местной специфики. Постоять промолчав, пока костеродный издевается над рабом. Но у каждого человека есть такая черная муть на душе, если в тебя плюют, она всплывает затмевая сознание. Да и я не местный, и до этого никому не позволял вытирать о себя ноги никогда! И недолго думая я пошел к начальству, раз поставили меня врачевать, будьте добры, дайте мне условия, пусть они там сами разбираются. Еще на подходе к шатру де Готье услышал, как он крушил утварь, изрыгая проклятья на голову Алберто Моретти. Того самого хлыща, который насиловал бедную Берту у меня в палатке, раскидав наши вещи, это я похоже удачно зашел. Он был в ярости, матерился, метая все что попадется под руку. Охрана втянув голову в плечи изображала статуи, и даже не подумала меня остановить. В шатре была знакомая троица, сам де Готье, его усатый друг, и брат экзекутор.
  
Глава 3
 
— Сэр Джонатан…Вжууух. Рядом пролетел кувшин с вином. Метко кстати кидает. Точно в голову попал бы, если бы я не уклонился.
— ЧТО?!
— Сэр Джонатан, пожалуйста, воздействуйте на Моретти, не возможно так работать. У меня куча раненых, и нет больше никаких лекарств. Он раскидал все последнее, залив все вином. И насилует эту рабыню на бинтах с лекарствами, которыми она должна их перевязывать сейчас. Если ему так хочется, пусть идет сует свой член куда угодно, в дерево или в своего коня. Лишь бы его не видеть. Я его не боюсь, и если он опять ко мне полезет, я его сам убью.
Несколько секунд повисли в звенящей тишине…все уставились на меня. Даже охрана, по-моему, только заметила, что я прошел.
— Где этот сучий выродок сейчас?! В лазарете?! Прошипел он, оскалившись в ничего хорошего не предвещающей гримасе. Проходя, откинул тяжеленный дубовый стол, как будто муху смахнул. И пошел сжав кулаки к лазарету.
— Джон стой! Не убивай его, нельзя этого делать! А твою мать… да стой же ты. Усатый пытался быть голосом разума. Я было хотел пойти за ними, как сзади услышал смех брата Нестора. Это был булькающий смех человека с нездоровыми бронхами. Это был смех, который выискивал все смешное и убивал его на месте.
— Ты правда это сказал?! Он закатив голову расхохотался. Я стоял непонимающе глядя на него.
— Ты правда сказал, чтобы виконт Силистийский, один из Моретти, пошел и трахнул свою лошадь? Ты вообще знаешь, кто он такой и кто его семья? Он крайне злопамятный и мстительный сукин сын. Он тебе за это отомстит, помяни мое слово. Его семья очень богата и влиятельна, это вторичная ветвь королевской династии Оскинского королевства. Поверь, он не раз убивал за гораздо меньшее, куда более влиятельных людей.
Вот дерьмо…похоже до меня начала доходить вся глубина того компоста, в который я вляпался благодаря своему несомненно длинному языку. Мне же осталось лишь надеется, что де Готье его прибьет в порыве ярости. Не прибил… Но сломал ему руку, и хорошо помял. За это он прилюдно обматерил де Готье, и видно решив, что дальше искушать судьбу уже опасно, хлыщ сел на лошадь и покинул отряд вместе с десятком солдат. По сути…дезертировав, если судить по местным законам “О чести и благородстве”. Тощей книженции, содержащей уставы поведения костеродных, больше напоминающие рекомендации чем законы. Оставшееся время в пути прошло тихо. Я старался не вылезать из лазарета, занимаясь своим делом. Так мы и добрались до деревни “Северный Балун”, поселка в три десятка дворов, да двух трактиров, где и жил Дарий до того момента, когда отступник решил, что парню пора немного попутешествовать. Джонатан де Готье подумав, решил, что раненые, кто не умер в дороге, уже и так доживут до ближайшего города, что в нескольких днях пути отсюда, а значит в моих услугах больше не нуждается. Но видно любопытство взяло верх, и они с братом экзекутором решили посетить дом Дария, и познакомится с его родителями. Я их отлично понимал, я сам ехал первый раз, в памяти парня конечно все было. Но вживую в первый раз, поэтому немного волновался.
 
Когда мы прибыли к деревне. Люди попрятались, осторожно выглядывая и справедливо опасаясь непонятных вооруженных людей. Когда подъехали к дому где и родился Дарий, я услышал разговоры, похоже отчим с мамой опять ругаются, он за что-то опять распекал маму. Его оборвали грузные шаги. Дверь распахнулась, и маленькая комната наполнилась людьми в доспехах. Следом за ними вошел вечно хмурый отец экзекутор, в накинутом на голову капюшоне, я не знаю через что пришлось пройти человеку, чтобы у него всегда было такое выражение, как будто он смотрит на казнь самого ненавистного для себя человека, такая ярость и мрачная решимость была высечена на застывшей гротескной маске, в которую превратилось его осунувшееся лицо, потом с его габаритами еле втиснулся в дверь де Готье, в своем черном, матовом доспехе, и наконец втолкали меня. Мама испуганно охнув, взяла в охапку сестру, которая прижимала маленького брата и отошла за отчима. Который опешил, явно не ожидая увидеть костеродного с охраной у себя дома.
Картина маслом.
В маленькой комнатушке стоит куча народу, с одной стороны испуганный отчим, который к его чести был без оружия, но инстинктивно пытался закрыть собой маму с детьми. С другой стороны куча закованных в сталь и вооруженных людей, и я посередине. Я прям видел, как у мамы задрожала от страха челюсть. Еще чуть-чуть и начнется паника.
Вытолкав меня вперед де Готье спросил.
— Это ваш?
— Сына! Воскликнула мама, ринувшись ко мне, опомнившись, поставила сестру на пол.
— Наш, отозвался отчим все еще не понимая, что происходит. Потом видно очнувшись, и вспомнив как себя надо вести поклонился, — Да господин, это наш сын.
— Свободны, бросил через плечо де Готье своим низким густым голосом.
Когда солдаты вышли, шумно выдохнув он снял шлем, проведя рукой по лицу будто снимая усталость, поставил его на стол чуть не развалив его.
— Хозяйка попить дай, пробасил он.
Мама все еще опасаясь, набрала воды и протянула ему кружку смущенно отводя глаза: — вот вода, извините больше ничего нет.
Затем предложила воду экзекутору, с явной опаской глядя на темноту капюшона. Де Готье пил не спеша, внимательно осматривая нехитрый быт и самих хозяев. Наконец выпив все, он вытер тыльной стороной рукой усы, потом вложив в руку ошалевшего отчима пузатый кошель, и подтолкнув меня пробасил густым голосом.
— Забирайте. И вышел не дожидаясь ответа, чуть не снеся косяк вместе со стеной, едва задев его плечом.
Только они вышли, мама, причитая, обняла меня, засыпая вопросами. Отчим все еще не веря в случившееся, подошел к двери и осторожно выглянул, переводя ошалевший взгляд с кошелька на костеродного, проводил солдат взглядом. Для них костеродные, а тем более брат экзекутор из ордена Искупления это головная боль. Люди которым только кланяются, а тут вернули сына, да еще и заплатили за это. Естественно, что они в ступоре, обычно всегда наоборот. Сестра устав стоять, подошла и крепко обняла своими маленькими ручонками, потом уселась на кровать рядом с маленьким братом. Я не знал, что мне делать, я просто боялся смотреть в глаза женщине, что являлась матерью Дария, все-таки мама есть мама, материнское сердце может мгновенно почувствовать неладное. И боясь, что меня сразу раскроют, пытался потянуть время, отводил глаза и отбивался отговорками шаркая ножкой.