Застрянец (СИ)

Подхватив ящик с обрезками, я швырнул его на ход. Шеремет ударил. Я разогнался, проскользил под обломками и насовывал козлу по корпусу. После трёх ударов в живот и солнечное сплетение Шеремет отступил. Я завалил корпус и достал его ногой в голову. Ого!
Выбив пару кирпичей из стены в переулке, Шеремет сполз на землю. Больше не надменный и не высокомерный. Теперь наполовину злой — наполовину испуганный.
Кое-как он встал и ударил плёткой. Я уклонился, но живая плётка на отходе укусила за плечо. Заблокировал удар по ногам, но почувствовал жжение в животе. Плётка быстрее человеческой руки. После удара она зависала в воздухе и сама выбирала цель. Четыре раза я заблокировал удар с замахом, и четыре раза пропустил догоняющие.
— Как тебе такое, урод?! — крикнул он.
Никак. Настоящий урон наносили только удары на замахе. Остальное — жалкие пощипывания для моего нового тела.
Специально пропустив удар по плечу, я словил плеть рукой. Потянул на себя и насадил Шеремета на правый кулак. Перехватил плеть и накинул петлёй ему на шею. Взялся за концы, потянул.
Плётка сопротивлялась. Не желала стать оружием убийства для своего хозяина. А я добавил ещё. И ещё.
К рукам подтянулась внутренняя сила. Кисти превратились в дым, но продолжали стягивать плеть. Шеремет побелел. Вдруг среди дыма проскочил огонь, плеть ослабела и сдалась, а переломанная шея Шеремета упала на плечо.
  
Глава 29. Помощники
 
За пару недель сожительства с Седым я неслабо поднял свои кулинарные навыки. И вот сейчас в кастрюле варил макароны, а на сковороде тушил нарезанное кусками мясо.
Седой сидел за столом и посасывал из кружки эль. Рядом, на горе старой одежды, сидел Крис.
— Не слишком ли много сюрпризов для одного дня рождения? — спросил дед и посмотрел на мою мокрую одежду, что сушилась над печью.
Чтобы не привести за собой хвост, обратно я пошёл другой доро́гой. Переулками пересёк квартал Мещерского, оттуда — к реке. Нашёл безлюдное место и переплыл реку вместе с бочонком. А потом по какой-то канаве добрался до своих земель.
— Под дождь попал.
— Не было же дождя!
Удивился Крис, но тут же уткнулся, словив мой угрожающий взгляд.
— Ну-ну, — ответил Седой и снова прильнул к кружке.
Бочонок, несмотря на все трудности, я притащил. И не зря. Сейчас эль, будто сиська для младенца, не только утолял жажду Седого, но и успокаивал, снимал раздражительность, злость.
— Как, говоришь, тебя зовут?
— Крис.
— До этого вы со мной в прятки играли. А сейчас чего?
— Вы меня видели?!
— Конечно, видел, — ухмыльнулся Седой. — Только за продуктами уйду, ты сразу тут как тут. Конфеты ещё мои жрали.
— Ты не перестаёшь меня удивлять, Седой, — сказал я, помешивая мясо.
— Так почему он должен остаться? — спросил Седой. — Не связано ли это как-то с тем, что ты вернулся от Мещерского мокрый и суетной?
— Пацана нужно научить дисциплине. Мясо почти готово.
— Я не хочу оставаться, — Крис надул губы и скосил глаза на ворчливого деда.
— В этом и есть смысл дисциплины. Нужно приучить себя делать то, чего делать не хочется. Или перестать делать то, чего делать не должен, — сказал я и расставил на столе тарелки.
— Чувствую, дорого мне этот бочонок эля обойдётся, — пробубнил Седой.
— Готово! — я положил на тарелки макароны, а сверху — тушёное мясо в собственном соку.
Уселся за стол, взял вилку. Попробовал. В этот раз получилось в меру солёным, не сухим. Седой ел медленно, прерываясь на эль, а малец лопал за обе щеки.
Ничего не поделать, Крису придётся остаться. Я хоть и замёл следы, но и Мещерский — не валенок. Мальчишку он кинется искать первым, как только поймёт, кто прикончил Шеремета.
Покончив с обедом, я потащил Криса на улицу. Седой остался на кухне в компании эля. Долгое время старик жил без алкоголя, а сейчас расслабился. День рождения, как-никак. Выпускать из своих объятий дубовую бочку он не собирался. Во всяком случае до тех пор, пока в ней будет хоть что-то булькать.
— Почему я должен остаться здесь?! — запротестовал Крис, когда мы вышли на улицу.
 
— Это ненадолго, — я прихватил его за руку и потащил к задней стене храма.
День стоял солнечный и жаркий. Восточной стене ремонт требовался больше других, но здесь пекло солнце и грозило испепелить парнишку за пару часов. Я помотал головой:
— Нет, это перебор. Начнём с малого.
— Господин Глинский, я не хочу…
— Да-да, — я потащил его дальше. — Я тоже у Седого жить не хотел, а ведь пришлось. Так я — господин, а ты?
— Что я?
— Мал ты ещё, Крис, чтобы с господином спорить, — я показал пальцем на стену храма, которая укрывалась в собственной тени. — Вот. Поднимаешься на леса, проверяешь камни и кирпичи. Разбитые вытаскиваешь, а те, что более или менее, подмазываешь вот этим, — я показал на засохшую смесь в ведре. — Вопросы?
Крис почесал копну взъерошенных волос и сощурившись посмотрел на стену. Вылазки к храму доставляли парнишке удовольствие. Он скидывал хвост надоедливых пацанов, продирался через крапиву возле коровника и полз наверх, боясь, что его заметит неприятель. Это было интересно и круто. А вот ковыряться в старой стене — не круто.
— А вы что будете делать?
— А я пойду и постараюсь привести тебе помощника.
Молодую кровь я озадачил. Уж лучше пусть ковыряется в стене, чем ошивается без дела или достаёт с вопросами Седого.
… … …
В запасах Седого я нашёл ещё один плащ с капюшоном. Этот был коричневым. Накинул на плечи и двинул по вытоптанной тропинке Криса. Спустился с холма, перебрался через заросли крапивы и по дорожке вдоль коровника вышел в переулок, ведущий к магазину с очками.
Люди выползли на хорошую погоду. По улице ездили кареты, расхаживали барышни с зонтиками, сновали подростки, размышляя и где бы и чего им урвать.
Пока я стоял и выглядывал из переулка, к ноге притёрся серый кот. Слегка растрёпанный, но домашний. Выкатил на меня свои круглые шары, два раза лениво мяукнул, потеребил лапой штанину, мол: «Формальности соблюдены, давай жратву».
— Жратвы, нету, — с сожалением сказал я и погладил живность по голове. — Только ласка.
Дождавшись момента, я влился в поток людей и пошёл по улице. Руки в карманах, голова смотрит в землю, капюшон поверху. Прошёл рыночную площадь и свернул на улицу, что шла параллельно башне.
Не появлялся здесь почти месяц. Но ничего особо не изменилось. Бросались в глаза лишь снующие без дела подростки.
Прошёл улицу почти до конца и заглянул в предпоследний домик перед городским забором. Без стука ввалился внутрь и прикрыл за собой дверь. Протиснулся через небольшую прихожую, где на полке стояло две пары огромных сапог. Оказался в комнате.
Архип сидел на стуле спиной к окну. Перед ним стоял… Мольберт?! Свет из окна падал на картину. В одной руке Архип держал кисть, в другой — направленный на меня пистолет.
Он был одет в широкие коричневые шаровары и белую рубаху с разрезанным воротом почти до самого живота. Спокойный, со слегка прищуренными глазами. Смотрел на меня.
— Привет, Архипушка! — я снял капюшон. — Что с тобой случилось?
— Господин, Глинский! — обрадовался Архип и дёрнулся было вставать, но остановился потому как не смог вылезти из-за своего рабочего места. — Я думал, вы ушли.
— Поссать зашёл.
— В дом?
— Ничего себе житуха у тебя поменялась, — сказал я и подошёл посмотреть, чего он там рисует.
— Я всегда рисовал, — ответил Архип и потупил глаза.
— Правда?
Подойдя к Архипу, я влез во что-то скользкое и липкое. Оторвал от пола подошву, за мной потянулись хвосты красной краски.
Архип виновато посмотрел на кисточку, положил к краскам, протянул мне руку:
— Рад видеть.
— Да, я тоже.
Пожали руки.
Пошаркав ногой по полу, я обошёл Архипа и посмотрел на мольберт. Та-а-ак. Угу. Ясно. Ага. Понятно. Ну, более или менее. От вышибалы-головореза ожил худшего.