Фирс Фортинбрас
Он взял её руку и по-театральному поцеловал.
Автор Марьяна не шевельнулась.
– Хочешь, Юра на колени встанет?
– Нет, Рома, подожди, – Юра сказал, – давай побережём мои колени для более критической ситуации.
Замолчали. На лице Марьяны – ни тени улыбки. Стоп-кадр. Я взглянул на Настю: что это значит? Настя отрешённо глядела на сахарницу. Может, это у них было и в порядке вещей, но мне стало неловко; так или иначе разговор касался меня. Слышно было, как устанавливают софиты на лестничной площадке. Я спросил:
– Меня убьют?
– Инфаркт миокарда… – небрежно произнёс продюсер.
Он царапнул меня холодным взглядом и пробормотал в сторону:
– Вследствие спазма артерии. На фоне стенокардии.
Пришёл оператор, сказал, что пора. Все поднялись, кроме Марьяны, автора. Она одна осталась на кухне.
Ничего, ничего. Я сыграл им «инфернального афериста» – без роду без племени – неизвестно кого, неизвестно откуда. Нотка, думаю, получилась даже очень тревожной. Настя изобразила лёгкий испуг.
Только выключили камеру, Буткевич отвёл меня в сторону. Достал из бумажника пятьдесят долларов (без конверта); я взял. По тем временам это был приличный гонорар – для нашего города (и для нашей профессии). Я, конечно, предполагал возможность пятидесяти, но должен сознаться, реально рассчитывал на меньшее. Я и двадцатке был бы рад. Роман Михайлович посмотрел на меня пристально, сказал: «Вы нам понравились, не обессудьте», – и достал ещё пятьдесят – из кармана брюк.
2
Из актёров мы с Бережковой последними покидали квартиру Хунглингера. Роман ещё там что-то обсуждал с оператором и режиссёром, и кто-то оставался убирать на кухне, а мы с Настей уже спустились по лестнице, когда внизу нас догнали на лифте два Саши, художник и звукорежиссёр. Вышли на улицу вчетвером.
Расходиться не торопились.
Саша-звукорежиссёр угостил сигаретой.
Минута выбора. По домам – или как?
За знакомство? За встречу? За успех безнадёжного дела?
– Должна тебе заметить, выглядишь ты недурно.
– Мерси. Как раз тебе комплимент хотел сделать.
– Хотел – значит не сделал.
– Ну почему же. Цветёшь!
– Конечно, цвету. Развод – второе рождение.
– И второе дыхание, – вмешался художник Саша.
– А вы не подслушивайте.
– Ну так что? Идем в «Пики»? Это туда, – показал мне Саша-звукорежиссёр. – Наши там уже.
Дело хорошее, но:
– Мне надо денежку поменять.
– И мне, – сказала Настя. – Обменник за углом.
Вот и славно. Пошли.
Нет, это она сказала:
– Пошли.
Похоже, я не торопился домой.
Но ей действительно шла короткая стрижка с косой чёлкой. Я знал её только с длинными волосами. Роскошные волосы были. Почему-то вспомнилось, как попадали мне в рот, когда мы вдвоём засыпали на левом боку. С этой новой причёской было что-то мне в ней незнакомое совершенно.
– Честно сказать, я думала, ты действительно Фортинбраса изобразишь. Ведь хотел.
Смотри-ка, помнит, что я говорил о Фортинбрасе. Это моя химера, моя мечта, мой фантом – Фортинбрас. Не Гамлет какой-нибудь. Фортинбрас.
– Ну нет, Фотринбрас не такой. Фортинбрас не аферист. И ни один инфернальный аферист недотягивает до Фортинбраса. (Я мог бы сказать «до реального Фортинбраса»…)
Лучше не начинать. О Фортинбрасе долго могу.
Но Настя меня уже представила Фортинбрасом.
– Конец серии. Выход Фортинбраса, – воображала она. – Итог. Черта. Самое то. Хотя да, рано. Тебя надо в конце всего сериала выпустить. Груда трупов – и ты, Фортинбрас.
– А получается, что Полоний.
– Почему Полоний?
– Потому что первого хлопнут. Как Полония – первого.
– Отец Гамлета был первым.
– Еще Йорика вспомни. Полоний – первый.
– Ладно, тогда я Офелия. Предчувствую, что на очереди.
– Ты же вроде из главных?
– Все смертны.
– Вот скажи мне, зачем в каждой серии убивать?
Она не знала зачем. Она сказала:
– Концепция.
За разговорами о героях Шекспира подходили к обменнику – издалека было видно: закрыт, но рядом с крыльцом ошивается хмырь в невзрачном плаще.
Настя дала мне свои пятьдесят баксов, я присовокупил их к заработанной мной сотенке и направился к тому, он даже не смотрел в нашу сторону.
Тоже ведь спектакль. По неписаному закону (сценарию) будем придерживаться порядка действий. Я подойду и поинтересуюсь курсом, он назовёт; я скажу, что у меня сто пятьдесят, но не буду показывать; он достанет из кармана внушительную пачку российских банкнот и на моих глазах отчитает поболее полмиллиона, прибавит мелкие и даст мне – теперь пересчитаю я; уберу, достану в трёх купюрах наш гонорар, он проверит на ощупь подлинность, уберёт; обмен состоится. Отклонение от сценария чревато осложнениями. Меня кинули на сто долларов, когда я однажды вопреки обычаю дал, как последний лох, зелёную купюру вот такому же хмырю, прежде чем он собрался отсчитать мне в рублёвом эквиваленте. Развели меня так ловко, что я сам даже засомневался, а были ли у меня вообще деньги. С тех пор я стал наблюдательнее – меня занимало спокойствие этих ребят: не оглядываются, не стреляют опасливо взглядом. Сейчас, когда он медленно отсчитывал жёлтые купюры с фасадом Большого театра (всего-то семь – по сто тысяч каждая), я смотрел не на его пальцы, но на лицо – выражение индифферентности, отвечающее процедуре, восхищало меня; здесь было чему поучиться.
– В театре нам не платят, – сказала Настя, принимая от меня свою долю. – Наш директор исчез со всем, что было.
– Да, я слышал эту историю.
– Буткевич – палочка-выручалочка наша, подарок небес.
– Тебе сколько за день съёмок? Пятьдесят?
– Побольше.
– Просто ты мне пятьдесят дала.
– Половину.
Это меня успокоило. Если бы он мне, как мне подумалось, вдвое больше, чем ей, заплатил, – я бы не знал, что и подумать тогда. А так – ничего. В порядке вещей.
– Ты уверена, что мы в эти «Буби» хотим?
– В «Пики». Нет, не уверена. Есть предложения?
– Ну к нам ты вряд ли захочешь.
– К вам? Её Рита зовут?
– Рина.
– Сознайся, ты ведь пошутил.
– Рина. Правда Рина.
– Я о другом. Не прикидывайся.
А! Вот о чём. Это я только в шутку мог допустить, что она захочет познакомиться с Риной.
А я что сказал? Я и сказал, что она вряд ли захочет.
– Но и ты. Ты ко мне вряд ли захочешь. Далековато, – сказала.
Ага, далековато. Нельзя в одну реку войти дважды – это её давнее, по сути, последнее, с тех пор мы с ней и не виделись.
– Мама жива?
– Нет. В декабре ещё. Ты не знал?
– Не знал. Сочувствую.
– Да ни хрена ты не сочувствуешь, Кит! Какое сочувствие? Ты же помнишь её. Мы об этом сто раз с тобой говорили. Какое сочувствие?.. Ладно, хорошо, в «Пики» идём.
Ну идём. Идём и молчим. И что я сказал не так? Я бы тоже мог сказать про сочувствие. Вообще-то ей раньше я всегда отвечал. И конечно, я помню мамы её состояние. Но мы теперь шли молча. Что раньше, то раньше. Раньше мы слово за слово – и уже ссора. На ровном месте практически. Без предпосылок. Не пара, а двойной генератор самовозбуждения. А итог был каждый раз один. В декорациях сексодрома. Яростная разрядка, беспощадная к соседям.
Что, Кит, заскучал по такому?
Оба Саши, художник и звукорежиссёр, далеко не ушли. Оба остановились перед уличным продавцом кухонных инструментов, явно кустарного производства. На складном столике были разложены корнеплоды, в одной руке продавец держал картофелину, в другой – так называемый овощной нож для праздничного оформления стола, что-то среднее между спицей и штопором, – он демонстрировал публике, как эта штука работает: высверливал корнеплодную спиральку, будто бы предназначенную для жарки в растительном масле. При этом продавец не закрывал рта, произносил заученный рекламный текст, величая свой нехитрый товар «незабываемым подарком хозяйке». Кроме двух Саш, любознательная старушка и сильно датый субъект составляли публику продавца-демонстратора.