Сливово-лиловый (ЛП)
— Конечно. Свежие полотенца лежат на полке.
— Спасибо, спасибо…
Сара копается в пакетах и достает свежее белье, даже находит в нем трусики и лифчик, а затем я показываю, где ванная.
Двадцать минут спустя, в течение которых Фрэнк немного рассказал о себе, Сара возвращается на кухню.
— Могу ли я получить назад телефон? — спрашивает она, и Роберт кивает.
— Конечно. Не могла бы ты принести, Аллегра? Он на комоде в спальне.
Я встаю и приношу мобильный телефон Сары, которая сразу же его включает. Она ждет в тишине несколько секунд и кривится.
— Тридцать четыре пропущенных звонка. Пять смс.
— Ух-х… удали все. И номер Марека тоже.
В этот момент снова звонит телефон, и Сара отвечает на звонок до того, как один из нас успевает что-либо сказать.
Я напряженно прислушиваюсь, но ничего не слышу. Марек не орет. Он строит из себя понимающего, нежно-заботливого любовника, который боится и переживает за свою маленькую, беспомощную сабу.
— Нет, Марек. Пожалуйста, не звони мне больше.
Голос Сары звучит твердо и решительно, и я почти горжусь ею.
— Да, я у Аллегры.
Она снова слушает и хмурится.
— Марек хочет поговорить с тобой, Аллегра.
Меня передергивает, и я трясу головой. Сара протягивает мне телефон, и я слышу, очень тихо, голос Марека.
— Ты не смеешь, верно? Ты не можешь сказать «нет», я прав, Пятнадцать? Ты лучше заткнешься и притворишься, что тебя там нет. Поговори со мной, Пятнадцать. Ну, давай!
Как робот, я беру телефон и подношу к уху. Роберт качает головой, предупреждающе встает, кладет руки мне на плечи и наклоняется, чтобы слышать, что говорит мне Марек. Я не знаю, что делать или говорить. Сара смотрит на меня, выжидающе и напряженно. Она думает, что я так же, как и она, словесно надеру Мареку задницу. Но я не могу этого сделать. Я не такая. Мое ускоренное дыхание выдает ему, что телефон у меня.
— Привет, Пятнадцать, — шепчет Марек, — ты возбуждена? Звучишь именно так.
— Оставь меня в покое. Оставь Сару в покое. Пожалуйста. Найди себе того, кто с радостью разделит с тобой твой образ жизни.
— Как красиво ты умоляешь, Пятнадцать. Я научил тебя этому, помнишь?
Роберт осторожно берет у меня из руки телефон и разрывает связь.
— Я не желаю, чтобы ты разговаривала с ним, Аллегра.
Я прикусываю губу и киваю, как знак того, что понимаю. Я не могу сейчас предложить больше. Мне нужно немного успокоиться и сделать глубокий вдох.
— Я пойду к своим родителям и останусь там на несколько дней, — объясняет Сара, и Фрэнк сразу же предлагает отвезти ее туда. Она с благодарностью принимает его предложение, и уже через пять минут оба уходят. Может быть, они чувствуют, что хочет Роберт, и спешат исполнить это молчаливое желание.
Роберт закрывает за ними дверь квартиры и поворачивается ко мне. Почти два метра угрозы чистой воды. Я знаю, что он делает это, чтобы показать мне, кому я принадлежу, чтобы показать, как возбужденно я реагирую на него. Он хватает и прижимает меня к стене, фиксирует меня там всем своим телом. Прежде чем понимаю, что со мной происходит, я опускаюсь на колени, сложив руки за спиной, и он вставляет свой член мне в рот, показывая мне, кто владеет мной, кому разрешено использовать меня. И чей голос — единственный, которому я должна подчиняться. Он дает мне пощечину, совсем не сильно. Но это первый раз, но как раз в нужный момент, когда я запираюсь, не полностью отдаю себя, взбрыкиваю и бросаю ему вызов. Пощечины — очень интимная, очень унизительная вещь, и они крепко привязывают к партнеру, которому разрешено их давать. Они делают меня маленькой, мягкой и податливой, приковывают меня к предназначенному мне месту, твердо и незыблемо, и удерживают меня там довольно долго. Говоря метафорами, я буду ползать перед ним на коленях до конца дня. Физически — только если он этого потребует. И я надеюсь, что он это сделает. Я хочу быть униженной до тех пор, пока в моей голове не останется только одна мысль: Роберт. Я должна вытащить Марека из головы, обрубить концы. И Роберт точно знает, как это сделать.
Слова, которые врываются в мое сознание, требовательны и унизительны. Когда он кончает, я плачу. Это освобождающие слезы, усердно заработанные. И я знаю, что принадлежу Роберту.
— Спасибо, — шепчет он, когда помогает мне подняться с пола и подводит к кровати, — спасибо за слезы. Они драгоценны. Я ценю это.
Глава 23
Три недели спустя Марек немного успокоился, и мы с Сарой вернулись в наши квартиры. Сара не торопит события и общается с Фрэнком только на платоническом уровне, по крайней мере, она мне так сказала. Фрэнк все глубже и глубже погружается в «Тему» и засыпает Роберта вопросами. Так и сегодня. В качестве благодарности за помощь, Сара пригласила нас к себе и приготовила для нас ужин. Я вижу, как она сияет и действительно цветет, особенно в сравнении с нашей первой встречей на дне рождения босса Роберта. Я сижу напротив Роберта и могу наблюдать за ним весь вечер. Последние три недели, большую часть которых я провела с ним, укрепили наши отношения. Наше доверие друг к другу возросло, мы вместе попробовали новые вещи.
Роберт расслабленно сидит на стуле, свесив одну руку через спинку и повернувшись лицом к Фрэнку. Роберт подчеркивает то, что говорит, жестами, и мне очень нравится наблюдать за ним. Мягкое, теплое освещение в столовой Сары и звездная ночь за окном придают этой трапезе вчетвером интимности. Сара довольно раскованно поведала о своем опыте и своих желаниях в новых отношениях. Она выплескивает душу, говорит о том, что я прячу глубоко в себе, о чем мне трудно говорить. Размышляя о том, как она совершенно изменилась, я отодвигаю от себя пустую десертную тарелку. Я абсолютно сыта. Сара наливает мне немного вина, и Роберт приподнимает бровь. Это означает «достаточно». Я киваю и продолжаю слушать. Точка зрения Роберта тоже очень интересна для меня, открывает новые перспективы. Все еще.
— …а если она все еще противится? Сопротивляется наказанию? — спрашивает Фрэнк, отправляя ложку шоколадного мусса в рот.
— Как правило, я ставлю ее перед выбором.
— Каким же выбором?
— Если предположить, что ты объявил тридцать ударов тростью, а она сопротивляется, строптива и дерзка — или рыдает уже до того, как ты начнешь — тогда ты должен узнать, почему она это делает. Она бросает тебе вызов? Маленький бунт? Она хочет большего? Считает наказание необоснованным? Или она на грани и действительно не может этого больше выносить? Если это так, ты, естественно, должен отложить наказание. Если она хочет позлить, хочет бросить вызов, тогда я ставлю ее перед выбором: с достоинством и с полной отдачей принять тридцать ударов тростью, или я связываю ее, кладу на колени и бью ее рукой, пока не устану. Как правило, они знают, что я могу бить дольше, чем они могут вынести.
***
Я вспоминаю прошлые выходные, когда он поставил меня именно перед таким выбором. Я была дерзкой, вызывающей, упрямой и взбалмошной, хотела посмотреть, сможет ли он справиться со мной. Я хотела бросить вызов его власти, его строгости. У меня был соответствующий опыт, чтобы знать, что для меня хорошо. Только очень неопытная женщина выбрала бы руку в этом случае. Поэтому я стояла у стены и подыгрывала. Сжимая зубы, ругаясь и, тем не менее, наслаждаясь процессом каждую секунду. Потому что он добился того, чего хотел, как, впрочем, и ожидалось. Он прогнал меня через все уровни: бунт, нескрываемый гнев, отрицание, принятие. После двадцать пятого удара я начала умолять, просить о прощении. После последнего удара — он, естественно, не дал никакой поблажки — Роберт бросил меня на кровать и наблюдал, как я нетерпеливо вытирала слезы с глаз, а затем освободился от своих джинсов и футболки. Его ухмылка была почти демонической и невероятно завела меня.
— Сопротивляйся, Аллегра. Борись со мной, — сказал он, подходя ближе.
Я пнула его, попав в бедро. Он схватил меня за лодыжку и притянул ближе, раздвинул ноги и встал на колени между ними. Я боролась с ним, но у меня не было и нет ни малейшего шанса, и думаю, что никогда не будет. Он позволил мне выпустить пар, не теряя контроля даже на секунду. Прежде чем проникнуть в меня, он зафиксировал меня всем своим телом. Я была совершенно не в состоянии двигаться, окончательно повержена.