Фронтера

— Риз? — спросила она. Он кивнул и позволил провести себя внутрь, а потом уложить на койку в лазарете.
— Спи, — сказала она и вонзила ему в предплечье иглу, и тогда буторфенольное тепло растеклось под языком, расслабило мышцы челюсти, а сила тяжести снова исчезла.
Кейн посмотрел в мутную воду и увидел собственное отражение, от поношенных ботинок и шерстяных штанов до грубого кожаного шлема на голове. С океана задувал холодный ветер, свистящий шум его был подобен негромкой печальной мелодии. Он вздрогнул и осторожно обогнул накатившую приливную волну; шаги по прибрежной гальке доставляли болезненные ощущения.
Из тумана выплыл корабль — море никак не влияло на его движения, судно проследовало прямо к берегу и замерло. На носу были вырезаны трудночитаемые слова.
Кто ступит на корабль сей, да будет крепок духом, ибо аз есмь вера. Так будь же осторожен, ибо кто усомнится, тот не спасется.
Мэлори в издании Кэкстона, сообщила далекая часть мозга, но слова эти не имели отношения к увиденному.
Корабль причалил в неглубоком месте, так что дюжины шагов по прогнившим доскам пристани хватило, чтобы достичь палубы. Он вдохнул запахи соли и гнили, прошел по скрипучим сходням внутрь судна. Когда глаза привыкли к сумраку, он заметил грубую койку в углу, а на ней — серебряный поднос. На подносе имелись серебряный кубок, широкий меч с украшенной рунами резной рукоятью и длинная пика.
Вид этих предметов поверг его в ужас.
Он проснулся. В горле застрял крик, руки схватились за лицо: бороды там не было. Сознание опознало блестящие стены марсианского лазарета, но тело ощущало дезориентацию и расстройство чувств, пронизавшие все его естество, до клеточного уровня.
Никогда прежде не доводилось ему с такой полнотой погружаться в сновидение, перемещаясь словно бы в другое время или в параллельную вселенную.
Резкий голодный спазм в желудке вынудил его сесть на постели. Сила тяжести липла к костям, словно ил, ее преодоление давалось с тошнотным трудом. Ожила тупая саднящая боль в ребрах, он коснулся груди и нащупал тугую перевязь крест-накрест.
Он чувствовал себя не так скверно, как было возможно в этих обстоятельствах. С другой стороны, когда сломалось второе ребро, он готовился к смерти.
Он сел, сбросил ноги с постели и выпил воды. Вода показалась ему немыслимо чистой и сладкой по сравнению с коричневатой жидкостью щелочного привкуса, которую приходилось пить в полете.
Пока он сидел неподвижно, ребра и желудок не очень досаждали. Аккуратно поворачивая голову, он насчитал в лазарете двадцать коек; все заняты. Такахаси мирно дрых на другом конце палаты, рядом с ним Лена металась и слабо стонала во сне. Риз лежал слева от Кейна; он был бледен, но дышал равномерно.
Над койками Лены и Такахаси тянулись окна, через которые можно было разглядеть сумрачный сад и далекие приземистые домики. Яркий красноватый свет, льющийся сверху, под взглядом Кейна постепенно бледнел, а потом внезапно сменился марсианской ночью и бесцветным сиянием флуоресцентных ламп.
Почти сразу же он услышал далекий слабый рокот. Схватился за края койки, опасаясь толчка, и увидел, как серебристая черта медленно разворачивается поперек открытой секции купола.
— Они просто зеркало поднимают, — сказал голос. Кейн узнал женщину, говорившую в его наушниках. Медленно обернувшись, он увидел ее: очень высокую, явно напряженную внутренне, блондинку, собранные узелками волосы чуть темнеют к плечам, в уголках рта и глаз проступают странноватые морщинки. От нее резко пахло мылом со слабой ноткой пота, и аромат этот возбуждал Кейна на примитивном уровне, провоцировал волну почти безличного желания, всплеск разбалансированных гормонов.
— Обе стороны закрывают на ночь. Днем одна сторона всегда открыта солнцу. С вами все в порядке?
— Думаю, да, — ответил Кейн. Груди женщины при шагах перемещались под футболкой так, как не могли бы в условиях земной гравитации.
— Не хотите ли попытаться встать?
— Конечно, — сказал он, — почему бы и нет?
 
Она помогла ему подняться, аккуратно избегая прикасаться к ребрам. Кейн уступал ей в росте добрый дюйм, так что ей пришлось согнуть колени, просовывая его руку себе за плечи. Прикосновение было приятным, но его омрачили приступ головокружения и ощущение, что внутренности вот-вот вывалятся из тела и расплескаются вокруг.
— Меня зовут Молли, — проговорила женщина.
— Я Кейн, — сказал он.
— Я в курсе.
— Остальные… как они? Как Риз?
— Он пострадал сильнее прочих, но выберется. Уже проходил через это.
Они дважды обошли палату. Кейн споткнулся только раз, когда у него серьезно заглючило чувство равновесия. Хуже всего было видеть лица других пациентов: большинство на шестом и седьмом десятке, глаза запали, кожа серая, шеи тощие, мышцы натянуты, как тетива лука.
Он возвратился к своей койке и лег, истощенный, чувствуя, как колотится о тупо ноющие ребра сжавшееся сердце.
— Остальные, — выговорил он, сделав вялый жест, — что с ними?
Рот Молли сжался в жесткую полоску.
— Как правило, рак, — ответила она, — у нас тут, говоря привычными вам терминами, высокие профессиональные риски. Купол отсекает большую часть жесткого излучения, но того, что все равно проникает внутрь, достаточно… — Она осеклась, потом заговорила снова: — Отдохните немного. Я скоро вернусь, принесу бульона или еще какой-нибудь еды.
— Молли?
— Да.
— Вы знали, что мы прилетим. Мы сигналили всю дорогу. С Земли за девять лет, наверное, каждые пару месяцев должны были сигналы поступать. Почему вы ни разу не ответили?
Она села на краю койки, бедро отвлекающе соприкоснулось с его ногой.
— А что, непонятно? Мы не хотели вас видеть. Вы с русскими все хороши, выдернули кабель, бросили нас тут, и поминай как звали. Вы отдавали себе отчет, что у нас возникнут проблемы, иначе бы не прилетели. Ну что же, и мы отдавали себе отчет в ваших проблемах, вот только у них другая природа. Мы не нуждаемся в вашей помощи, мы никому больше не хотим принадлежать.
— Ну, спасибо, — сказал Кейн, — приятно знать, на каком свете находишься.
— Прошу понять меня правильно. Против вас лично я ничего не имею, я не против приютить вас тут на недельку-другую. Но найдутся те, у кого возникнут вопросы. Например, Кёртис, наш губернатор. А еще тридцать человек, выживших при марсоградской катастрофе. Вряд ли им понравится, что к нам тут приперлись американским флагом махать.
— Никто не собирается здесь флагами махать, если в этом дело. Даже сами Соединенные Штаты в прошлом.
— Ой, да мы догадались. Мы принимали от вас широкополосные передачи, там говорилось, что экспедицию послала «Палсистемс». Я ничего не имею против корпоратократии как таковой, однако национализм в одночасье отмереть не может. Мы видели здесь, к чему это приводит, и не хотим все начинать по новой.
Кейн поднял руки ладонями вперед.
— Заключим перемирие, — предложил он. — Насколько мне известно, наша экспедиция должна была только в развалинах покопаться. Никто не сообщал Моргану, что тут остались живые. — Он деланно зевнул. — К тому же мы не в том состоянии, чтобы могли у вас тут переворот учинить.
— Это точно, — сказала она и поднялась. — Схожу вам супчику принесу.
Когда она ушла, Кейн остался сидеть на постели. Ему не хотелось снова засыпать. Что же его так напугало в этом сновидении? Всего-навсего сцена из Смерти Артура Мэлори, он ее в колледже на курсах мифологии изучал. Ничего особенно зловещего. Однако страшили не события сна, а сознание, каким наделило его сновидение: то был ужас средневекового человека перед богами и божественными инструментами.
Проснулся Такахаси, сел на койке, потом сбросил ноги на пол и сделал несколько неуклюжих шагов. Кейн наблюдал за ним с мрачной завистью и не без уважения: лицо Такахаси оставалось совершенно бесстрастным, как в течение многочасовых тренировок на корабле. Лена открыла глаза, но лежала тихо, не выказывая желания присоединиться.