Гость из бездны (Рисунки А. Говорковского)

Его не торопили, хорошо понимая, какую тяжёлую задачу он взял на себя. Ио предложил сказать всё за Люция, но получил отказ.
— Во всём виноват я один, — ответил Люций. — И как бы ни было трудно, я, и только я, должен сделать это. Об одном буду просить, мой друг. Погрузите меня в анабиосон на несколько лет, когда всё будет кончено.
— Обещаю вам это, — сказал Ио.
Больше нельзя было медлить. Каждый день у Волгина могли появиться первые признаки болезни. Решить свою собственную судьбу он должен был, находясь в полном здоровье.
  
Так и не отважившись на разговор с глазу на глаз, Люций в конце концов попросил Ио присутствовать при беседе. Он решил говорить с Волгиным по телеофу.
Ничего не подозревая, в самом наилучшем настроении, подошёл Волгин к креслу телеофа, когда Мэри передала ему просьбу Люция.
Кроме Волгина, в комнате никого не было.
Он привычно произвёл вызов. Когда вспыхнула зелёная точка, нажал на неё.
Появление Ио он встретил радостной улыбкой, но, посмотрев на Люция, испугался:
— Отец! Ты болен?
Люций отрицательно покачал головой.
— Я здоров, — сказал он, — насколько это возможно. Приготовься, Дмитрий! Я должен сообщить тебе очень плохую новость. Я считаю, что с тобой не нужны подготовительные разговоры. Думаю, что не ошибаюсь. Скажи мне, ты не тяготишься жизнью?
Волгина удивил вопрос, особенно тон, которым он был задан. Люций говорил каким-то деревянным голосом, точно повторяя вызубренный урок. Ио хмуро смотрел мимо Волгина.
— Как тебе ответить? Иногда мне тяжело, но я постепенно привыкаю. Мне кажется, что ты, хотя и сказал, что со мной не нужны подготовительные разговоры, делаешь именно это. Если тебе надо сообщить мне что-то серьёзное, а я вижу, что это так, то говори прямо. Не думаю, что меня способно удивить или испугать что бы то ни было.
— Нет, я не могу! — воскликнул Люций. — Говорите вы, Ио.
И Волгин узнал обо всём.
Неожиданное известие взволновало, не могло не взволновать его. Слишком внезапно случилось это. В первый момент он обрадовался, почувствовал облегчение, ведь все волновавшие его вопросы разрешались сами собой. Смерти он никогда не боялся, особенно теперь. Он уже умер однажды, и ему не казалось страшным умереть вторично. Но он с удивлением понял, что испытывает чувство досады. Не страха, а именно досады на то, что эти люди, обладавшие огромными по сравнению с его временем знаниями, имевшие в своём распоряжении могучие средства науки и техники, так легко, как ему показалось, смиряются с угрожавшей ему смертью.
— Я благодарен вам, Дмитрий, — говорил Ио, — за то, что вы с такой твёрдостью слушаете меня. Теперь вам ясно положение. Мы не можем спасти вас. Наука Фаэтона, более развитая, чем наша, отказалась что-либо сделать. Тем более бессильны мы. Если вы хотите жить, вам будет обеспечено всё возможное, чтобы неподвижность тела не причиняла вам страданий. Мы всегда будем находиться с вами, развлекать вас, заботиться о вас. Вы сможете прожить несколько лет.
— А если я не хочу этого?
— Тогда мы поможем вам умереть, — дрогнувшим голосом ответил Ио.
Всё время, пока говорил Ио, Люций сидел опустив голову. При последних словах он поднял её. Крупные слёзы текли по его лицу.
— Живи, Дмитрий, — сказал он, — хотя бы ради нас.
Волгину стало мучительно жаль его. Он понял теперь, почему «отец» так изменился.
— А если погрузить меня в анабиосон? — спросил он. — Пока я буду спать, вы будете работать и найдёте средство вылечить меня.
— Неужели ты можешь думать, Дмитрий, — сказал Ио, отбросив свой официальный тон, — что мы не подумали об этом. Весь Совет науки искал и не нашёл ничего. Анабиосон не приведёт ни к чему хорошему, а только ускорит неизбежный конец. Погружать в него можно лишь здорового человека. Всё обдумано, всё взвешено, Дмитрий. У тебя один выбор: или немедленная смерть, или несколько лет жизни…
— В параличе?
— Да, в параличе.
Волгин задумался. Он с удивлением убедился, что не ощущает больше особого волнения, что его мысли текут ясно и совсем спокойно. Неужели он до такой степени нечувствителен, даже находясь перед лицом такого выбора?…
Попросить разрешения подумать хотя бы до завтрашнего утра? Нет, нельзя, жестоко терзать Люция ещё целые сутки. Надо решать сейчас.
Вдруг он вспомнил о Мельниковой. Она улетает на Грёзу через два года. Всё это время она будет с ним, не покинет его ни на один день. Он может видеть возле себя эту женщину. Расстаться с ней ему было тяжелее, чем с Люцием, Мэри, Владиленом. Значит, согласиться на неподвижность? Прожить до дня старта космолёта? Если это окажется всё-таки слишком тяжело, ему помогут умереть, как только он попросит. В этом не было никакого сомнения.
Люций с воскресшей надеждой не спускал глаз с Волгина. Против ожиданий, Дмитрий не решил сразу — он раздумывал.
Если он выберет жизнь, Люций (да и не он один) будет работать дни и ночи, все силы будут брошены на изыскания. Учёные Земли свяжутся с учёными Фаэтона, сделают всё, чтобы спасти его.
Измученному, отчаявшемуся человеку малейшая отсрочка кажется якорем спасения.
Волгин колебался. Он верил словам Ио, что никакие отсрочки не спасут, что современная наука, даже на Фаэтоне, не сможет ничего сделать. Конец неизбежен.
Он понимал, что если примет решение о немедленной смерти, то выполнять его, видимо, придётся Люцию. Как тяжело ему будет! Но ведь всё равно придётся, если не сейчас, то через два года. Когда Мария улетит, жизнь станет непереносимой… неподвижная жизнь.
А что если…
Волгин вздрогнул от пришедшей в голову мысли. Нет, это немыслимо, невозможно! А почему? Ведь стало же возможным в тридцать девятом веке то, что казалось немыслимым в двадцатом.
Если сделать так, всем будет легче — Люцию, Ио, Марии…
И вдруг — почему, откуда это взялось? — Волгину страстно захотелось жить. Извечный инстинкт самосохранения внезапно проснулся и властно зазвучал в его душе. Неестественное спокойствие покинуло его, сменившись жаждой жизни, движений, чувств, мыслей.
Волгин поднял голову и пристально посмотрел на Люция.
— Отец, — сказал он, — каждому человеку свойственно бороться за свою жизнь. Я хочу знать, есть ли хоть какая-нибудь надежда найти средство лечения моей болезни за время, остающееся в моём распоряжении.
— Небольшая, но есть, — тотчас же ответил Люций. Ио покачал головой.
— Нельзя обманывать тебя, Дмитрий, — сказал он. — В Люции говорит отцовское чувство, ему кажется возможным то, чего он страстно хочет. Это самообман. Современная наука не может найти средство.
— Значит ли это, что подобная болезнь вообще неизлечима?
— Таких нет и не может быть. То, что невозможно сейчас, возможно в будущем. Для данного случая — в отдалённом будущем.
— Такого ответа я и ждал. Сделаете ли вы то, о чём я попрошу вас?
— Мы сделаем для тебя всё!
— Тогда я скажу вам моё решение. Я хочу жить. Ваша наука не может дать мне такой возможности, не может вылечить меня. Предоставим это другой науке.
— Ты говоришь о фаэтонцах? Но я сказал уже…
— Нет, — перебил Волгин, — я думаю не о фаэтонцах.
Люций задрожал: он понял!
— Объясни, — попросил Ио.
— Всё очень просто. Я уже был болен неизлечимой болезнью, и наука того времени не могла спасти меня. Но ваша наука вернула мне жизнь. Повторим опыт. Я понимаю, это опасно, рискованно… Вторично может не удастся… Но ведь я обречён, я ничего не теряю. Сейчас, когда я ещё здоров, заморозьте меня… или сделайте как-нибудь иначе… вам виднее. А через тысячу лет, скажу точнее, ко дню возвращения экспедиции с Грёзы, учёные того времени пусть попытаются снова воскресить меня. Удастся — хорошо. Не удастся — повторяю: мне терять нечего.
— Это твоё окончательное решение? — спросил Люций.
— Да, окончательное. Если нельзя этого сделать, я умру немедленно.
— Дмитрий, — сказал Ио, — ничего невозможного нет в твоём решении. Мне это представляется лучшим выходом. Но подумал ты, что будешь делать через тысячу лет? Ведь даже у нас тебе трудно.